не будет, не держите в тайне причины моего несколько неожиданного отъезда; я с легкостью мог бы изобрести какой-нибудь предлог, но, мадам, правду говорить всегда проще, да и лучше. Я медлил, пока была надежда. Теперь судьба моего сватовства решилась. Мне тяжело здесь оставаться. Горечь разочарования смягчается лишь памятью о вашей доброте, и я сохраню эту память до конца жизни, мадам.
Вслед за тем он, как пишет мистер Ричардсон, «склонился над ее безвольной рукой», и мисс Ребекка величественно-изящно присела.
Пока Дейнджерфилд шел к двери, Доминик доложил – как вы думаете, о ком? – о капитане Клаффе и лейтенанте Паддоке. Мистер Дейнджерфилд, не останавливаясь, приветствовал их странной улыбкой, которая почему-то не понравилась тете Ребекке.
Прием у тети Бекки, таким образом, продолжался; печальная истина, пропетая Гомером (которой мы внимали в школьные годы), гласит: «Как меняются листья в лесу, так сменяют друг друга человеческие поколения»; и в данном случае, едва увял и сухим листом слетел вниз по лестнице Дейнджерфилд, как на его месте пустили ростки и расцвели под лучами солнца (с каковым можно сравнить блистательную тетю Ребекку) Клафф и Паддок.
Клафф, в соответствии со своим званием и претензиями, шагал в авангарде, и, пока тетушка Бекки с ним здоровалась, круглые глазки Паддока обшарили комнату – в поисках, вероятно, кого-то отсутствующего.
– Генерала здесь нет, – высокомерно и резко заявила тетя Бекки, по-своему истолковавшая блуждающий взгляд Паддока. – Вы, наверное, к нему – он в своем кабинете, с ординарцем.
– Я явился, мадам, – слегка зардевшись, отвечал Паддок, – чтобы повидать вас, а не генерала, – я с ним имел честь встретиться сегодня на построении.
– Ах, меня? Благодарю вас, – довольно сухо откликнулась тетя Ребекка.
Потом она отвернулась и стала болтать с Клаффом; тот, лишенный возможности порассуждать, как обычно, о своем невезучем друге Паддоке и его неприятностях, повел речь об обезьянке, приласкал собачонок, до посинения смеялся над шутками попугая и клялся (как было принято тогда среди джентльменов): «Он кудесник, настоящее чудо; с ним и театра не нужно». Занимательная беседа продолжалась, и вдруг со двора донесся пронзительный визг, а потом долго не смолкавший скулеж.
– Господи помилуй, – воскликнула тетя Ребекка, быстро подплывая к окну, – это Флора. Душечка моя, ангел, что с тобой, тебя убивают? В чем дело… Ты где, моя радость?.. Ну где же она? Ох, душечка… душечка! – повторяла тетя Бекки, растерянно озираясь.
Но визг стих, а Флоры нигде не было видно, и тетя Бекки, опомнившись, сказала:
– Капитан Клафф, я беру на себя слишком большую смелость, но вы человек добрый… кроме того, я знаю, что вы охотно окажете мне услугу. – Последнее было сказано с намерением задеть Паддока. – Нельзя ли попросить вас выйти на крыльцо и посмотреть, нет ли где-нибудь моей милой зверюшки, – вы ведь знаете Флору?
– Знаю ли я Флору?.. Боже мой, разумеется, – живо отозвался Клафф; Флоры он не знал, но надеялся, что она откликнется на свое имя, которое стал выкрикивать с крыльца и в разных углах двора, сопровождая его многочисленными ласковыми эпитетами, предназначенными для ушей тети Ребекки.
Маленький Паддок, которого больно задевала затянувшаяся немилость, жаждал разговора, поскольку любил тетю Бекки и обижался на несправедливое отношение; но, раз или два открыв рот, он все же промолчал: вступление к речи еще не было готово и он не знал, как выразить свои чувства.
Тетя Бекки некоторое время пристально и упорно смотрела в окно, а потом величаво поплыла к двери, которую маленький лейтенант, с лицом смиренным и несколько испуганным, поспешил перед ней распахнуть.
– Прошу вас, сэр, не беспокойтесь ради меня, – как обычно, холодно-высокомерно проговорила тетя Бекки.
– Никакого беспокойства, мадам… я был бы счастлив, если бы вы разрешили мне служить вам; если что-нибудь и причиняет мне беспокойство, мадам, то это ваш уход, а еще больше – ваше мной недовольство. – К Паддоку постепенно возвращалось красноречие. – Право, не знаю, мадам, чем я его на себя навлек; вашу доброту ко мне во время моей болезни я не забуду никогда.
– Забудете, сэр… уже забыли. Хотя, право, сэр, тут и помнить нечего, я… я рада, что вы расценили это как любезность, сэр. Я… я желаю вам добра, сэр, – произнесла тетя Бекки. Она была слегка бледна, не поднимала взгляда, и в голосе ее угадывалась некоторая торопливость и даже грусть. – А по поводу неудовольствия, сэр, кто сказал, что я вами недовольна? А если бы и так, что вам до моего неудовольствия? Нет, сэр, – продолжала она едва ли не яростно, притопнув ногой, – вам все равно, да и как же иначе?.. Вы это доказали… вам все равно, лейтенант Паддок, и всегда было все равно.
Не дожидаясь ответа, тетя Бекки стрелой вылетела из гостиной, взбежала по лестнице и громко захлопнула за собой дверь спальни. Гертруда, которая сидела у себя и писала письмо, слышала, как ключ быстро повернулся в замке.
Клафф некоторое время продолжал, напрягая легкие, звать и заклинать Флору, но в конце концов сдался и возвратился в гостиную с докладом, что указанная богиня нашла, вероятно, убежище в кухне; здесь он с немалым огорчением обнаружил, что гостиная «лишилась сокровища – своей хозяйки».
Паддок выглядел изрядно обескураженным и объяснился туманно; на вопрос, вернется ли хозяйка, он не знал, что ответить.
Клафф был весьма недоволен и, полагая, что обязан оказывать тете Бекки особое покровительство, заговорил так:
– Мне кажется, лейтенант Паддок, было бы лучше, если бы мы сюда не являлись. Я… знаете ли… вы не… вы сами видите… вы чем-то обидели мисс Ребекку Чэттесуорт и, боюсь, только еще больше испортили дело, пока я звал внизу эту су… эту собачку, знаете ли. И… и мне чертовски жаль, что я сюда отправился, сэр.
Все это он изрек после почти десяти минут молчания (Паддоку показалось, что оно
