– Но здесь, в данном случае, – проговорил Черный Диллон, – шансов нет никаких: ни хороших, ни плохих, ни средних – вообще никаких.
– А мне кажется, что есть, – решительно отозвался Дейнджерфилд.
– Вам кажется, а я знаю.
– Поймите, сэр, – Дейнджерфилд нахмурился и заговорил странным, сердитым голосом, – я знаю, чего добиваюсь. Мне важно, сэр, чтобы он заговорил; пусть хоть на две минуты к нему вернется речь, а как скоро он после этого умрет, меня не заботит. Если его предоставить самому себе, он умрет неизбежно; поэтому отказываться от операции, которая позволит найти истинного убийцу, а также деньги (в противном случае они для семьи потеряны), – это не гуманность, а… а проклятое притворство! Я думаю так… да и вы тоже, сэр; и я даю вам пятьсот гиней вознаграждения и письмо миссис Стерк – как гарантию от неприятностей.
Наступила пауза. Дейнджерфилду был известен характер этого человека, так же как и его мастерство. О нем ходили разные слухи – приведенными мною намеками дело не ограничивалось.
Хирург странным хмурым взглядом сверлил поверхность стола, потом почесал затылок и хрипло пробормотал:
– Понимаете… знаете ли… вознаграждение крупное, ничего не скажешь; но тогда…
– Давайте, сэр. – Вид у Дейнджерфилда был такой, словно он вот-вот схватит собеседника за ухо. – Вознаграждение действительно очень большое, и на большее не рассчитывайте… не думайте о пустяках, когда… э… э… справедливость и человеколюбие… Короче, сэр: да или нет?
– Да, – ответил доктор, – но как мне знать, что я получу деньги?
– А, забыл. Вы правы, сэр, вот вам расписка.
Дейнджерфилд взял перо и черкнул несколько строк на обороте письма.
Сэр, учитывая безнадежность нынешнего состояния доктора Стерка, а также крайнюю необходимость хотя бы на несколько минут вернуть ему, то есть доктору Стерку из Королевской ирландской артиллерии, дар речи, прошу Вас откликнуться на просьбу миссис Стерк и сим обещаю, когда, в соответствии с ее желанием, операция будет сделана, выплатить Вам вознаграждение в пятьсот гиней, вне зависимости от успеха или неудачи.
Пол Дейнджерфилд
Медный Замок, Чейплизод
Дейнджерфилд добавил дату и протянул бумагу хирургу, тот прочел и уставил на собеседника хмурый и неуверенный взгляд.
– О, достаточно только спросить… Всякий, кто бывает в Чейплизоде, скажет вам, кто я; и еще вам нужна некоторая сумма, не так ли?.. Чтобы выйти отсюда… Какая именно?
– Всего семь гиней. Один небольшой счет плюс расходы. Восемнадцати гиней хватит на все, если за ночь не пришел еще счет.
И они отправились к «окошечку» и узнали, что все в порядке. Мистер Дейнджерфилд проявил щедрость, а хирург обещал на следующий день в семь явиться в дом Стерка.
– И прошу вас, доктор Диллон, приезжайте в карете, – сказал Дейнджерфилд, – и приоденьтесь… ну, вы понимаете. Они к этому привыкли: Пелл и другие доктора всегда бывали при параде.
Вслед за тем они расстались; хирург со своим легковесным багажом вскочил в карету и со звоном покатил домой, навстречу свободе.
Глава LXXXIV
Христиана отходит, а Дэн Лофтус возвращается домой
В тот вечер Лилиас Уолсингем рано утомилась и была очень слаба (как подумалось Салли), поэтому охотнее обычного легла в постель, и доброй старой няньке показалось, что она выглядит как-то странно и временами заговаривается.
Она долго лежала спокойно, а потом внезапно подняла свои прекрасные глаза и чистым радостным голосом проговорила:
– Мама!
Старая Салли сказала:
– Здесь только я, дорогая мисс Лили.
Лили смотрела серьезно, затем восхищенно улыбнулась и произнесла только:
– О!
Наверное, ей казалось, что она видит свою мать.
Во всех ли случаях это бывают иллюзии? Или, быть может, когда сгущаются сумерки и тают очертания земных предметов, являются небесные звезды, ясные и вечно неизменные, и сияют перед погруженными во тьму очами смертных?
Вечером, когда тетя Бекки сидела с племянницей в гостиной, вошла горничная, что-то шепнула мисс Гертруде и вложила ей в руку записочку. Ненадолго наступило молчание.
– Ох, тетя… тетя! – В глазах Гертруды был ужас. – Тетя! – Она обняла тетю за шею и отчаянно зарыдала. – Бедная Лили умерла… вот записка.
Старая тетя Ребекка взяла записку. Более всего она гордилась своим стоицизмом. Смертельно побледнев, она велела племяннице взять себя в руки: тетя Бекки придерживалась того убеждения, что чувства следует обуздывать и это вполне возможно – требуются только усилия и решимость. Она прочитала записку, держа голову очень прямо, только мускулы у нее на лице подрагивали.
– Гертруда, если когда-нибудь ступал по земле ангел… бедный осиротевший старик…
Тут принципы ей изменили, и тетя Ребекка заплакала, села и разрыдалась вовсю; обняла племянницу, расцеловала и снова перемежала слезы с поцелуями.
– Она была такая… такая душечка… ох! Гертруда, дорогая, давай больше никогда не будем ссориться.
Смерть подошла совсем близко, и в ее торжественном присутствии все прочие, не столь значительные предметы отодвинулись на второй план; Лили Уолсингем умерла и, бывшая недавно их веселой подругой, приобрела внезапно в неземном свете смерти ангельский, внушающий трепет облик.
