не впутывается в темные дела. Это нечто большее, чем вина и невиновность. Я сделал все возможное, чтобы в этой истории спасти от суда чести
мое имя.
– Я поручился за карточный долг своего товарища.
– Глупости! Я слишком хорошо знаю твои старые пороки. Упрямство, равнодушие и сонливость.
– Я поверил…
– Солдат не должен верить!
Я хотел ответить. Генерал прервал меня жестом. Ярость и бессилие душили меня. Он подошел ко мне вплотную и посмотрел на меня с беспокойством.
– Ты неважно выглядишь, – сказал он. – Тебя можно принять за врача, офицера запаса или санитара, что возится с градусником или с баночкой мочи. Посмотри на молодых людей здесь, как они элегантны; поучись у них!
– У меня нет средств, чтобы хорошо одеваться!
– У меня тоже в твоем возрасте не было денег, а как я выглядел!
Отец отбросил сигару, выпустив дым из ноздрей.
– Не забывай, что ты отвечаешь не только за самого себя; ты в ответе за мое имя, которое ты носишь. Я, напротив, исполнил свой долг перед тобой; теперь твоя очередь исполнить свой долг передо мной!
«Ты не исполнил свой долг!» Я хотел выкрикнуть ему в лицо эти слова, но от страха они застряли у меня в горле.
Генерал ходил из угла в угол.
– Я делаю для тебя все, что в человеческих силах… Твое поведение дурно. У тебя нет перспектив добиться чего-нибудь на военной службе. Твои учителя, однако, считали тебя умным. Полагаясь на это, я записал тебя в военную школу. Уже завтра можешь приступить к учебе. Ты должен почитать это за счастье!
Исчерпав свои силы, растроганный своей добротой, он упал в кресло. Он спросил:
– Где ты живешь?
Но, не дав мне времени ответить, отрывисто бросил:
– Впрочем, это все равно.
Мои нервы ослабли, как неподтянутые струны скрипки.
– Ты видишь, генерал на моем посту крайне занят. Но надеюсь увидеть тебя вечером у себя дома. Ты можешь с нами поужинать. В таком случае… – Он замялся, не зная, какое слово подобрать. – Ты познакомишься с твоей… с моей супругой. Мы с тобой давно не виделись. Почему ты, собственно, никогда не приезжал в отпуск? Ну ладно… Итак, приветствую, до вечера. Благодарю!
Он взял телефонную трубку, отвернулся и забыл обо мне.
Я шел бессознательно прямо по мостовой. Внезапно я испытал приступ бешенства.
Я задушу его!
Задушу его!
Задушу его!
Со странным сладострастием я сжимал чью-то похолодевшую шею. Это был фонарь. Какой-то франт смеялся; рабочий смотрел на меня, качая головой.
«Надо же, господин лейтенант!» – мог подумать он.
– Избавиться, избавиться!.. – шептал я снова и снова.
Что я должен сделать с чужим стариком, который «исполнил свой долг»? Как быть с армией? Я ничему не научился. О! Все-таки… лучше умереть от голода.
К черту это зеленое рванье! К черту пестрые обшлага и серебряные звезды!
«Чиндара, чиндара»! Полковой духовой оркестр прошествовал мимо. Впереди пританцовывала лошадь толстого капитана. Я отдал честь.
Я шел дальше. Меня охватила тоска по отцу моего детства, по мучителю моих мальчишеских лет.
Я видел смуглое элегантное лицо с закрученными вверх усами. Оно было близко, так близко! Я боялся его, но так, как боятся Бога.
Освобожусь я когда-нибудь? Это безумие?
Я решил остаться вечером дома. Это ведь все равно, где я живу!
Я вспомнил о матери.
Иногда она мыла мне волосы.
Однако вечером я вовремя появился в квартире генерала. У него был богатый дом, почти дворец. Массивные канделябры с зажженными свечами стояли на покрытой ковром лестнице. Ординарец с большими крестьянскими руками в нитяных перчатках проводил меня в комнату, где я прождал полчаса в одиночестве.
Генерал появился в отороченной мехом красной шелковой домашней тужурке с золотыми шнурочками; его тщательно причесанные волосы благоухали, на пальцах были золотые кольца; но его взгляд и манеры не стали мягче, а были лишь немного притушены.
На миг мое отвращение сменилось грустью. Мое несчастное детство все еще было широкими вратами, через которые я каждый вечер возвращался домой.
– Прошу! Пойдем к моей жене, – сказал отец, который для более быстрого продвижения по службе приобрел легкий венгерский акцент, выдававший одновременно и благородную кровь кавалериста, и ясный ум стратега.
В одной из комнат некая высокая угловатая персона стояла на коленях перед статуей Богоматери. Женщина быстро поднялась, открыв взору свои мягкие пышные формы и причудливо причесанные крашеные белокурые волосы.
– Это Карл, княгиня, – представил меня отец моей новой матери.
В сладкой улыбке оскалились золотые зубы; на шее, под нитью жемчуга с алмазным крестиком, виднелись желтые складки. Женщина величаво приблизилась ко мне, и, когда я довольно чопорно поцеловал ей руку, ее крестик легонько, по-родственному, стукнул меня по лбу.
– Бог вас благослови, Карл Иоганн, – начала она, пытаясь превратить знакомство в театральную сцену. – Нехорошо с вашей стороны, что вы только теперь дали мне возможность познакомиться с вами.
Она ждала ответа. Я молчал, холодно и упрямо. Гусиные лапки в уголках глаз генеральши прорисовались отчетливее. Ее морщины стали еще резче. Она зашла с другой стороны.
– Вы меня поразили! – сказала она таинственно. – Я как раз выпрашивала у Божьей Матери что-нибудь хорошее.
– Что именно, Натали? – спросил генерал, который рядом с женой производил жалкое впечатление.
– Ты же знаешь, Чарли, вчерашнее падение курса… – И она обратилась ко мне: – Речь идет о газете «Христианский мир». Издание в опасности, а для нашего круга было бы просто несчастьем, если бы газета перестала выходить.
Я молча поклонился.
Отец оскалил свои лошадиные зубы. Его смех всегда внушал мне страх.
– Политика – ничто для солдата; она только для женщин.
Позже мне рассказали, что княгиня вложила часть своих сбережений в акции этих клерикальных бумагомарателей.
Мы пошли к столу. Еда была постная; подавал на стол слуга с бородой и бакенбардами.
Это был отцовский дом!
Я сидел отчужденно и скованно, как служащий-секретарь на окладе, или учитель, или, в лучшем случае, как бедный родственник. И это был отцовский дом!
Я положил с блюда на свою тарелку только два кусочка, и жена моего отца, кажется, была этому рада.
Позже пришел сравнительно молодой священник с прилизанными волосами; он сидел, постоянно потирая красные замерзшие руки.
Отец был очень внимателен к нему и сам принес для него бутылку какого-то особенного вина.
Генеральша в тоне светской беседы заговорила о музыке:
– Я слышала, вы очень музыкальны, Карл!
– Конечно, – сказал отец весьма любезно. – Однажды, когда Карл был еще ребенком, он рассказал мне об опере.
– «Волшебный стрелок»! – воскликнул я и понял: ни одно унижение, ни одно поражение не
