людей стояла около висевшей на стене черной доски, сплошь исписанной химическими формулами. При нашем появлении люди сбились в кружок, разговаривая друг с другом по-русски, и один из них, старик, медленно подошел ко мне.
У него было вдохновенное лицо еврейского пророка, седые волосы и белая борода, светлые глаза навыкате – одно из тех возвышенных одухотворенных лиц, что сопровождали всю историю человечества от ее начала.
Он долго смотрел на меня, потом будто проговорил священное заклинание:
– Отдай оружие! Рожденный, как мы, и смертный, как мы!
Я бросил саблю в угол.
Старик схватил меня за руку:
– Хочешь быть нагим братом?
– Я хочу этого! – услышал я свой голос, а между тем к нам подходили другие.
Я видел эти чистые, фанатичные лица, и душу мою наполняла священная радость.
– Я хочу этого!
– Мы знаем, – продолжал седовласый еврей, – что ты не шпион и не доносчик; мы знаем о твоем происхождении и о твоей ненависти к своему роду; мы знаем о твоих занятиях, о твоих ночных прогулках, о том, что́ ты читаешь, зачем приехал в этот город; мы знаем о каждом твоем душевном порыве… Пойми! Принятое тобой решение стать нашим соратником в борьбе – вовсе не пустяк! Это ко многому обязывает! Ты должен быть апостолом наших идей среди солдат.
– За что вы боретесь?
– Мы боремся с патриархальным мироустройством, – сказал старик.
– Что это – патриархальное мироустройство?
– Господство отца – в любом смысле.
Будто молния поразила меня! Я нашел их, своих настоящих товарищей. Они понимали мои страдания лучше, духовнее, чем я сам. Желтое, с ввалившимися глазами, проплыло мимо меня мое ребячье лицо, которое я, в отличие от прочих мужчин, всегда умел узреть перед собою. Я видел, как моя кадетская форма висела ночью на стуле. Желтое, с ввалившимися глазами, еще одно, другое мальчишеское лицо склонилось надо мной. Только где я видел его? Где?..
Я спросил:
– Что вы под этим понимаете – господство отца?
– Всё! – вскричал старик. – Религию: ведь Бог – отец людей. Государство: так как король или президент – отец подданных и граждан. Суд: поскольку судьи и надзиратели – отцы тех, кого человеческому обществу нравится называть преступниками. Армию: ведь офицер – отец солдат. Промышленность: фабрикант – отец рабочих!.. Но все эти отцы – не дарители и не носители любви и мудрости, а слабые и одержимые болезненными страстями люди, какими рождены и все остальные; отравленные плоды, порождения авторитета, который захватил власть над миром в то мгновение, когда единственно справедливое, основанное на материнстве, райски-невинное общество вытеснено было семьей и моралью.
– Но во имя чего вы хотите освободиться от отца и семьи?
– Во имя самопознания и любви! – воскликнул старик. – Ты должен правильно меня понять: желание власти, стремление господствовать над другими, выделяться благодаря их унижению и возвышаться над ними так же мало свойственно человеческому роду, как и отдельному существу. Ребенок в первые свои годы живет в спокойном обмене с окружающим миром. Лишь когда его подавляет высокомерие взрослых, когда его унижает эгоистическое своеволие родителей, – тогда душе его наносят непоправимый вред, она порождает тот болезненный жар, что называют волей к власти, честолюбием, страстью побеждать, ненавистью к людям… Как в индивидууме, так и во всем человечестве. Счастливое первобытное состояние, aurea aetas[21] древних, рай в религиях, был первоначальной, здоровой кочевнической формой человеческого сосуществования… Тут вознесся первый отец над своими слабыми еще сыновьями и запряг их, поставил за лемехом нового плуга, который изобрел двуликий – великий и соблазняющий – гений. И вот! – больше не были почки и побеги рода человеческого детьми, детьми свободной матери, свято почитаемой, вынашивающей семя, что ее оплодотворило. Дети матери стали сыновьями отца, – отца, который за девять месяцев мистического испытания не научился любить новую жизнь больше, чем самого себя, а лишь в коротком вожделении выплеснул, быстро забыв об этом, свой жизненный сок… Patria potestas[22], авторитет – невежественный, пагубный сам по себе принцип! Это источник убийств, войн, преступлений, пороков, ненависти и наказаний, так же как сыновнее послушание и почтение – источник сковывающих человека рабских инстинктов, отвратительная мертвечина, заложенная в фундамент всякого исторического государственного здания… Но мы живем, чтобы очищать!
– Каким оружием вы хотите уничтожить власть отца и утвердить царство самопознания и любви?
Хаим Лейба Бешитцер – так звали старика – угрожающе поднял руки; его светлые глаза с покрасневшими веками сверкали ненавистью. Он воскликнул:
– Кровью и страхом!
– Браво!
Я почти бессознательно топнул ногой – в ярости, в радости! Наброситься на спесивых кукарекающих петухов-отцов! Старец показал на доску. Можно было узнать химические формулы пикриновой кислоты, она же тринитрофенол, аммонала, разных смесей динамита.
Теперь глубокий голос старика зазвучал несколько тише:
– У нас повсюду посты и разведка. Нет такого учреждения, предприятия или профессии, где не действовали бы наши миссионеры. Уже в народных школах мы подстрекаем детей против учителей. Тебя же мы выбрали сражаться в рядах тех, кто направит армии всего мира против власть имущих. Ты как офицер организуешь тайный саботаж в Галиции. Мы знаем, что ты не общаешься с равными по званию; мы знаем, с какой добротой ты относишься к своим солдатам. Но пока это было лишь снисходительностью и терпимостью. Хочешь ты наконец решиться и действовать?
– Хочу!
– Тогда вступай в наш круг, – сказал он, очень серьезно глядя мне в лицо, – и обещай (поскольку клятвы мы отвергаем) во имя твоей любви к правде, добру, к будущему человеческого рода, обещай не предавать нас, никому не выдавать наше убежище, наши имена, планы, тайны, разговоры. Мы тоже до последней капли крови будем хранить в секрете твое имя, звание, твои планы и высказывания. Тот из нас, кто поступит по-другому, подлежит казни; приговор ему вынесет тайный трибунал.
Бешитцер замолчал.
Каждый из мужчин, пристально глядя на меня, пожал мне руку.
У меня были товарищи. Впервые в жизни я почувствовал гордость единения.
Это были мои братья; они посвятят меня в великие идеи; их борьба была моей борьбой, и я хотел начать ее немедленно.
Скрюченными пальцами старик поднял мою саблю:
– Теперь возьми! Завтра мы ждем тебя здесь. В ближайшие дни получим распоряжения Центрального комитета.
Он кивнул господину Зеебэру. Мы оба покинули этот подвал и вошли в другое помещение, ярко освещенное. Громкие хриплые голоса. Оглушенный, я стоял в дверях. Что за лица, что за фигуры, искаженные и перекошенные, теснились вокруг зеленого игорного стола, на котором крутилась рулетка и лежало золото?
Где я видел уже эти лица?
Китаец с застывшей
