туда-сюда по кварталу и орет: «Уничтожьте их! Изгоните их! Сожгите их! Я,
Рас, вам приказываю». Сечешь, да? — горячился он. — «Я, Рас, приказываю вам истребить их до последней крошки стухшей рыбы!» И примерно в это же время какой-то придурок с голосом, как из старой доброй Джорджии, высовывает голову из окна и орет: «Прокатись на них, ковбой. Задай им жару, чтоб житье медом не казалось». И, черт меня раздери, этот бешеный сукин сын, на своей кобыле, жуткий, аки смерть, и бутерброд жрет, а потом руку в карман запустил и достает сорок пятый — и давай шмалять по окну. И попробовал бы кто ему помешать! Всех как ветром сдуло, остался один старик Рас верхом на лошади, а за спиной у него шкура львиная развевается. Бешеный, одно слово. Все добычу тянут, под себя гребут, а этот и его парни крови требуют!
Все еще не уверенный, что жив, я лежал, как только что спасенный утопленник, и ловил каждое слово.
— Я как раз там был, — вступил другой голос. — Ты видел, как эти конники хотели его за задницу взять?
— Не-а, прозевал… На, глотни малёхо.
— Ну, вот тогда-то и надо было на него посмотреть. Он как заприметил, что эти копы подъезжают, так сунул руку за седло и достал какой-то старый щит, что ли.
— Щит?
— Да, точно говорю! Такой, с шипом посередке. И это еще не все: видит он этих копов — и приказывает одному из своих прихвостней передать ему копье, и тут на улицу выскакивает какой-то коротышка и дает ему жару. Ну, знаете, такой, каких в кино показывают африканских носильщиков…
— Где, черт возьми, ты сам-то был?
— Я-то? Я сбоку был, там один красавец вломился в магаз и стал из окна пивом торговать… Прямо-таки бизнес завел, ага. — Голос рассмеялся. — Я себе взял «Будвайзера» и славливал кайф от такой заварухи… а тут вдруг на улице появляются копы, скачут по-ковбойски, мать их ети; и когда старина Рас-как-там-его-прозвали их видит, он, аки лев, издает рык, отступает назад и начинает всаживать шпоры в задницу свой коняги со скоростью падающих в турникет метро десятицентовых монет в конце рабочего дня. Во когда нужно его разглядывать, именно тогда его надо было видеть! Послушай, парень, оставь другим глотнуть. Спасибочки, уважил… Так вот, значит: приближается он, цок-цок-цок, цок-цок-цок, перед собой копье выставил, на руке щит болтается. А сам горланит не то по-африкански, не то по-ямайски, не разбери-поймешь, да еще потупился, как будто наперед знал, что такая буча грядет, ага, но в седле держится — прям как Эрл Санд в пятом заезде на Ямайке. Гнедая негромко заржала, опускает свою голову — не знаю, где он взял эту тварь… — но, джентльмены, клянусь! Когда он почуял, что ему ствол приставили к толстой жопе, — рванул на первой крейсерской, и знал ведь, что его вот-вот в порошок сотрут. А гнедая его здоровенная заржала — и заставила его башку пригнуть, и прежде чем копы поняли, что да как, Рас был уже в самой их гуще, и один коп хотел у него копье вырвать, а старина Рас резко так оборачивается да как шандарахнет его по куполу — ну, коп падает, а кляча его на дыбы встает, тут и старина Рас свою гнедую тоже на дыбы подымает и норовит копьем еще другого копа проткнуть, а остальные лошади табуном мечутся, и старина Рас целится копьем в третьего копа, да только тот подобрался слишком близко, и лошадь жмется и фыркает, ссыт и гадит, а коп размахивает стволом: как махнет — старина Рас одной рукой подымает свой щит, и всем прям слышно, как ствол бьет по этому старому щиту, будто кто-то монтировки с десятого этажа бросает. И прикиньте: когда старина Рас увидел, что находится слишком близко, чтоб проткнуть, его, ну, копа этого копьем, он развернул свою лошадь, малость отъехал, быстро похлопал ее по морде и опять в атаку, да так лихо! Только в этот раз копам надоела вся эта мутотень, и один пальбу открыл. И это изменило все дело! У старины Раса не было времени достать свою пушку, поэтому он метнул копье, да еще и высказался вслух насчет родни этих копов по материнской линии, а потом он со своей гнедой рванули по улице: скакали, как йо-хо-хо, Одинокий рейнджер!
— Ты-то, смелый, откуда взялся?
— Как на духу говорю, правую руку даю на отсечение.
Они посмеялись перед живой изгородью, потом разошлись, а я лежал, скрючившись, и хотел рассмеяться, но тем не менее знал, что Рас не шутник, вернее, не только шутник: он и опасен, и скор на расправу, но по делу, и безумен, но вместе с тем холодно расчетлив… Почему, думал я, это кажется им смешным и только смешным? И знал: что-то в этом есть. История получилась и смешная, и опасная, и печальная. Джек это наблюдал или случайно увидел и применил для подготовки жертвоприношения. А меня использовали как инструмент. Мой дед заблуждался: поддакиванием нельзя добиться их смерти и прекращения рода; а может, в наши дни все слишком сильно изменилось.
Существовал только один способ их уничтожить. Я поднялся из-за живой изгороди в свете убывающей луны, мокрый и трясущийся в горячем воздухе, и отправился на поиски Джека, все еще двигаясь в своем направлении. Прислушиваясь к отдаленному шума бунта, я мысленно рисовал образ двух глаз на дне разбитого стакана.
Я придерживался более темной стороны улиц и более спокойных кварталов, полагая, что он, если действительно захочет скрыть свою стратегию, въедет в район, быть может, на крепком грузовике, в компании Рестрама и Тобитта, а сам будет разыгрывать роль дружелюбного советчика.
Они были в гражданской одежде, и я думал: «Копы», пока не увидел бейсбольную биту, и начал поворачиваться, заслышав:
— Эй, ты!
Я заколебался.
— Чё у тебя в портфеле? — докопались они; спроси они что угодно другое, я бы, возможно, не двинулся с места. Но после такого вопроса меня захлестнула волна стыда и возмущения, и я побежал, все еще направляясь к Джеку. Но теперь я был на незнакомой территории, где чьими-то стараниями была сдвинута крышка люка, и я понял, что лечу вниз, вниз; долгое падение закончилось на куче угля, которая породила столб пыли; я лежал в черной тьме на черном угле, больше не бежал, не прятался и не встревожился, услышав, как шуршит уголь, но тут откуда-то сверху ко мне приплыли их голоса.
— Видал, как он свалился: вж-ж-жух! Я как раз собирался прикончить этого засранца.
