нашел — облепленный раскрошенной штукатуркой, он лежал кожаным боком на маслянистой ступеньке; сунув его подмышку, я развернулся, чтобы припустить вниз. Масло легко не отойдет, с огорчением думал я. Но случилось то, что маячило в темном углу моего сознания: то, что я предвидел и пытался донести до комитета, но не был услышан. Я бросился вниз, сотрясаемый неистовым волнением.
На площадке стояло целое ведро керосина; я подхватил его и сгоряча швырнул в какую-то охваченную пожаром комнату. Дверной проем заполонило дымное пламя, которое потянулось наружу, так и норовя меня лизнуть. Я ринулся вниз, кашляя и задыхаясь. Они провернули это сами, повторял я, сдерживая дыхание: спланировали, организовали, устроили поджог.
Я выскочил на воздух, под взрывные звуки ночи и даже не понял, кому принадлежит этот голос: мужчине, женщине или ребенку, но в то мгновение, когда я остановился на пороге с полыхающим позади меня дверным проемом, я услышал, как ко мне обращается по моему принятому в Братстве имени некий голос.
Как будто меня пробудили ото сна, и я секунду стоял там, прислушиваясь к голосу, почти потерявшемуся в гомоне криков, воплей, тревожной сигнализации и сирен.
— Круто, правда, брат, — обратился ко мне он. — Ты говорил, что возглавишь нас, ты ведь правда это говорил…
Я направился вниз по улице, шел медленно, но был обуреваем лихорадочной необходимостью оторваться от этого голоса. Куда запропастился Скофилд?
Глаза поджигателей, белых в освещаемой пламенем темноте, были направлены на здание.
Но тут я услышал:
— Как ты сказала, женщина: кто это такой? — И она с гордостью повторила мое имя.
— Куда он делся? Найдите его, черт подери, он Расу нужен!
Я проник в толпу: медленно, плавно зашел в темную толпу, напрягшись всей поверхностью моей кожи, похолодев спиной, присматриваясь, прислушиваясь к колыханию взмокших тел, к жужжанию разговора вокруг меня, и осознавал, что теперь, когда мне охота их видеть, когда мне нужно их видеть, возможности такой у меня нет; я мог лишь осязать их темную массу, стремящуюся в темную ночь, их черную реку, что взрыхляла черную землю; и, вероятно, Рас или Тарп двигались рядом со мной, но мне это было невдомек. Я слился воедино с этой массой, текущей средь уличного мусора; я переступал через лужи масляно-млечные, и личность моя взорвалась. Потом я оказался в соседнем квартале, виляя из стороны в сторону, слыша их голоса в толпе у себя за спиной, пробиваясь сквозь рев сирен и охранной сигнализации, чтобы влиться в еще более стремительную толпу, и шагал дальше, полупешком, полубегом, пытаясь оглянуться и недоумевая, куда делись остальные. Сейчас там, позади, стреляли, а в зеркальные витрины летели мусорные баки, кирпичи и куски металла. Я продвигался, чувствуя какую-то гигантскую силу. Работая плечами, я протиснулся на обочину, остановился в каком-то дверном проеме и смотрел, как они идут, находя теперь некоторое оправдание в мыслях о звонке, который меня сюда привел. Кто звонил: кто-то из районного отделения или кто-то из праздновавших день рождения Джека? Кому в районе я понадобился после того, как стало слишком поздно? Так и быть, отправлюсь туда прямо сейчас. Посмотрю, что теперь думают великие умы. Или хотя бы где они и к каким глубоким выводам приходят? К каким урокам истории — задним числом? А тот грохот в телефонной трубке: было ли это началом или Джек просто уронил свой глаз? Я пьяно расхохотался, от взрыва смеха заболела голова.
Внезапно стрельба прекратилась, и в наступившей тишине слышались звуки голосов, шагов, трудов.
— Эй, приятель, — произнес кто-то рядом со мной, — ты теперь куда?
Это был Скофилд.
— Тут уж либо бежать, либо в луже лежать, — сказал я. — Я думал, ты задержался там, позади.
— Я — пас, чувак. Там через два дома от нашего полыхнуло, пришлось пожарную команду вызывать… Дьявольщина! Черт! Если бы не этот грохот, я б поклялся, что все эти пули — комары.
— Осторожно! — предупредил я, оттаскивая его от места, где, привалившись к столбу, сидел какой-то человек и пытался наложить жгут на руку, из которой хлестала кровь.
Скофилд посветил своим фонариком, и я на миг увидел чернокожего мужчину с серым от шока лицом: тот смотрел, как на мостовую брызжет пульсирующая струя его крови. Я, недолго думая, склонился к нему и туго наложил жгут, кожей ощущая тепло крови и видя, что пульсация прекратилась.
— Получилось, — выговорил оказавшийся рядом парнишка, глядя вниз.
— Смотри сюда, — сказал я ему, — держи концы крепко, не отпускай. Ему к врачу нужно.
— Разве вы не врач?
— Я? — вырвалось у меня. — Я? Ты спятил? Если хочешь, чтобы он выжил, тащи его отсюда подальше.
— На самом деле, за доктором уже Альберт побежал, — объяснил мальчишка. — Я подумал, что вы — он и есть. У вас…
— Нет, — сказал я, глядя на свои окровавленные руки, — нет, я не медик. Держи концы крепко до прихода врача. Я и головную боль не способен вылечить.
Я встал, вытирая руки о портфель, глядя на этого крупного, привалившегося к столбу мужчину и на мальчишку, который отчаянно вцепился в жгут, сделанный из совсем еще недавно яркого, новехонького галстука.
— Пошли, — сказал я.
— Слушай, — начал Скофилд, когда мы прошли дальше, — это не тебя та молодка братом назвала?
— Братом? Нет, видимо, кого-то другого.
— Знаешь, мне все же… это… кажется, где-то я тебя раньше видел. Ты когда-нибудь в Мемфисе бывал? Черт, гляди, какая там заваруха, — осекся он и указал пальцем вперед; вглядевшись в темноту, я увидел, как выступил вперед отряд полицейских в белых шлемах, но тут же рванул в укрытие, когда с верхотуры обрушилась лавина кирпичей.
Некоторые из белых шлемов побежали к охваченным огнем подъездам, и я услышал, как Скофилд закряхтел перед тем, как рухнуть на тротуар; при виде красного огненного столба я упал рядом и услышал пронзительный вой, будто описывающий дугу, как стрела, летящая сверху по кривой; полет этот закончился глухим, хрустким ударом о мостовую. Ощущение было такое, словно удар этот прогремел у меня в животе, вызвав дурноту; я скорчился, глядя мимо лежащего прямо передо мной Скофилда, и чуть поодаль увидел, как с крыши падает изломанное тело копа, увенчанное маленьким, светящимся белизной холмиком шлема.
Теперь я зашевелился и посмотрел, не ранен ли Скофилд, а он в этот миг изогнулся и начал яростно поносить копов, пытавшихся оказать помощь тому, что упал с крыши, но потом вскочил, вытянулся в полный рост и принялся палить из никелированного пистолета, — такого же, каким размахивал Дюпре.
— Лежи, черт тебя дери, — проорал он через плечо. — Давно хотел в них популять.
