ночное время, когда ей не угрожают встречи с кем-то. Увидевший ее навлекает на себя опасность мгновенной смерти, и поэтому она сама предупреждает о своем приближении, ударяя при каждом шаге деревянной палкой по деревьям, впрочем потом эти деревья засыхают. Другое наблюдение объясняет нам, в чем, по видимости, заключается опасность вдовы. В области
Мекео в
Британской Новой Гвинее вдовец теряет все гражданские права и некоторое время живет подобно изгою. Он не может возделывать сад, показываться на люди, выходить в деревню и на улицу. Он крадется, как дикий зверь, в высокой траве или в кустарнике и должен прятаться в зарослях, если видит, что кто-то приближается, особенно женщина. Этот последний намек облегчает объяснение опасности, которую представляет собой вдовец или вдова, как опасности искушения. Муж, потерявший жену, должен избегать желания найти ей замену; вдове приходится бороться с тем же желанием, и, кроме того, она, потеряв владельца, пробуждает похоть других мужчин. Любое такое заменяющее удовлетворение направлено против сути траура; оно должно было бы вызвать вспышку гнева у духа[296].
Одним из самых странных, хотя и наиболее поучительных обычаев скорби у первобытных народов является запрет произносить имя умершего. Он необычайно широко распространен, осуществляясь самым различным образом и имея важные последствия.
Кроме австралийцев и полинезийцев, которые обычно демонстрируют нам обычаи табу в наилучшей сохранности, этот запрет наблюдается у столь отдаленных и чуждых друг другу народов, как самоеды в Сибири и тода в Южной Индии, монголы в Татарии и туареги в Сахаре, айны в Японии и акамба и нанди в Центральной Африке, тингуаны на Филиппинах и жители Никобарских островов, Мадагаскара и Борнео[297]. У некоторых из них запрет и вытекающие из него следствия действуют только во время траура, у других сохраняются постоянно; все же, видимо, во всех случаях они слабеют по мере удаления от момента смерти.
Как правило, избегание имени умершего соблюдается очень строго. Так, у некоторых южноамериканских племен считается самым тяжким оскорблением оставшихся в живых произнесение в их присутствии имени умершего, а полагающееся за это наказание не менее строго, чем наказание за убийство[298]. Прежде всего нелегко догадаться, почему произнесение имени должно вызывать такое отвержение, но связанная с ним опасность вызвала ряд предупредительных мер, интересных и важных в различных отношениях. Так, масаи в Африке пошли на хитрость: они меняют имя умершего сразу после его смерти; теперь без боязни о нем можно упоминать под новым именем, тогда как запреты связаны с прежним. При этом, видимо, предполагается, что духу неизвестно его новое имя и он его не узнает. Австралийские племена Аделаидских островов и залива Битвы настолько последовательны в мерах предосторожности, что после чьей-то смерти все лица, называвшиеся так же, как и покойник, или очень похоже, меняют свои имена. Иногда, распространяя дальше то же соображение, после чьей-то смерти проводится замена имен всех родственников покойника, независимо от созвучия имен, например у некоторых племен в провинции Виктория и в Северо-Западной Америке. Более того, у гуайкуру в Парагвае по столь печальному поводу вожди имеют обыкновение давать новые имена всем членам племени, которые впредь запоминаются, словно они всегда носили их.
Далее, если имя покойника совпадало с названием животного, вещи и т. д., то некоторым из упомянутых народов кажется необходимым назвать по-новому этих животных и предметы, чтобы при употреблении соответствующего слова не вспоминать о покойнике. Из этого должно было следовать беспрестанное изменение сокровищницы языка, что доставляло много затруднений миссионерам, особенно там, где запрещение слова было постоянным. За семь лет, проведенных миссионером Добризхофером у абипонов в Парагвае, название ягуара менялось трижды, и такая же участь постигла крокодила, терновник и охоту на зверей[299]. Боязнь произнести имя, принадлежавшее покойнику, переходит в стремление избегать упоминания всего, в чем этот покойник играл какую-то роль, и важным следствием этого процесса подавления оказывается то, что у этих народов нет традиций, нет исторических воспоминаний и исследование их прошлой истории сталкивается с величайшими трудностями. Впрочем, у ряда этих первобытных народов укоренились компенсирующие обычаи снова воскрешать после длительного траура имена покойников, присваивая их детям, в которых видят возрождение умерших.
Удивление от этого табу имени уменьшится, если вспомним, что для дикарей имя составляет существенную часть и важное достояние личности, что они приписывают слову то же значение, что и вещи. Аналогично поступают, как я объяснил в другом месте, наши дети, которые никогда поэтому не довольствуются предположением, что словесное сходство не имеет значения; они последовательно делают вывод, что если две вещи имеют созвучные названия, то это означает, что между ними должно быть глубокое сходство. И цивилизованный взрослый по некоторым особенностям своего поведения еще в состоянии догадаться, что не так далеко, как он думает, ушел от придания серьезного и важного значения собственным именам и что его имя каким-то совершенно особым образом срослось с его личностью. Это вполне соответствует психоаналитической практике, которая находит много поводов указывать на значение имен в бессознательной деятельности мышления.
Как и следовало ожидать, невротики, страдающие навязчивостью, ведут себя в отношении имен подобно дикарям. У них проявляется острый «комплекс чувствительности» к тому, чтобы произносить или слышать определенные слова и имена (подобно другим невротикам), и из их отношения к собственному имени вытекает множество зачастую тяжелых торможений. Одна больная навязчивым табу, которую я знал, старалась избегать подписываться собственным именем из боязни, что подпись может попасть кому-то в руки и в результате ее владелец станет обладателем части ее личности. С невероятной тщательностью вынужденная защищаться от искушений своей фантазии, она дала себе зарок «не давать ничего от своей личности». К этому прежде всего относилось ее имя, в дальнейшем – все написанное собственноручно, и поэтому в конце концов она перестала писать.
Таким образом, нам уже не кажется странным, что дикари оценивают имя покойника как часть его личности и оно становится предметом табу соответствующего покойника. Даже произнесение его имени может рассматриваться как прикосновение к нему, и мы вправе обратиться к более широкой проблеме, почему на это касание наложен такой строгий запрет.
Первое приходящее в голову объяснение обратило бы внимание на естественный ужас, вызываемый трупом и изменениями, которые быстро становятся на нем заметными. Наряду с этим скорби по покойнику нужно было бы отвести место причины всего, что относится к нему. Один ужас при виде трупа явно не объясняет деталей табуирующих предписаний, а траур никогда не объяснит нам того, почему упоминание о покойнике является тяжким оскорблением семьи умершего. Например, скорбящий любит размышлять об
