умершем, перебирать воспоминания о нем и сохранять их возможно дольше. Ответственным за своеобразие обычаев табу должно быть что-то другое, нечто явно преследующее иные, чем скорбь, цели. Именно табу имен выдает нам этот, еще неизвестный, мотив, и, если бы об этом не говорили обычаи, мы узнали бы о нем из показаний самих скорбящих дикарей.
Они вовсе не скрывают, что боятся присутствия и возвращения духа усопшего; они выполняют множество церемоний, чтобы держать его на расстоянии или прогнать[300]. Произнесение его имени кажется им заклинанием, после которого покойник немедленно появится[301]. Поэтому они последовательно делают все, чтобы избежать такого заклинания пробуждения духа. Они переодеваются, чтобы дух не узнал их[302], искажают либо его, либо собственное имя; они обижаются на неосторожного чужестранца, который насылает дух на его ближайших родственников, называя усопшего по имени. Невозможно избежать вывода, что они, по выражению Вундта, страдают страхом «перед душой, ставшей демоном»[303].
Знакомство с этими примерами приводит нас к подтверждению точки зрения Вундта, который, как мы видели, усматривает сущность табу в страхе перед демонами.
Предположение, выдвинутое его учением, что дорогой член семьи с момента смерти становится демоном, от которого близкие родственники должны ждать только враждебности и против злых вожделений которого они вынуждены защищаться любыми способами, кажется настолько странным, что в него поначалу отказываются верить. Однако почти все компетентные авторы единодушно приписывают первобытным народам такую точку зрения. Вестермарк, который в своем сочинении «Происхождение и развитие нравственных понятий» уделяет, по моей оценке, слишком мало внимания табу, в главе «Отношение к умершим» прямо говорит: «Вообще мой фактический материал позволяет сделать вывод, что в умерших чаще видят врагов, чем друзей[304], и что Джевонс и Грант Аллен заблуждаются, утверждая, как думали раньше, что злые замыслы покойников направлены обычно против чужих, тогда как о жизни и о благополучии своих потомков и коллег по клану они проявляют отеческую заботу».
Р. Клайнпауль в своей впечатляющей книге использовал остатки древней веры в загробную жизнь души у цивилизованных народов для описания взаимоотношений между живыми и мертвыми[305]. Высшей, по его мнению, точки они достигают в убеждении, что покойники кровожадно тянут за собой живых. Мертвецы убивают; скелет, в виде которого сегодня изображают смерть, показывает, что сама смерть – это всего лишь мертвец. Живой чувствует себя в безопасности от его преследований только тогда, когда между ними расположена вода. Поэтому усопших охотно погребали на островах, перевозили на другой берег реки; отсюда произошли выражения – «по эту сторону», «по ту сторону». Последующее смягчение этого убеждения ограничивало враждебность мертвых той категорией людей, которой должно было предоставляться особое право на гнев: убитыми, преследующими в виде злых духов своих убийц, людьми, умершими в неутоленной тоске по кому-то, например по невестам. Но первоначально, полагает Клайнпауль, все мертвецы были вампирами, питали неприязнь к живым и стремились навредить им, лишить их жизни. В общем-то, труп и привел к понятию «злой дух».
Предположение, что самые любимые покойники превратились после смерти в демонов, явно допускает более широкую постановку вопроса. Что побудило первобытные народы приписать своим дорогим усопшим такую смену чувств? Почему они сделали их демонами? Вестермарк думает, что на этот вопрос легко ответить. «Так как смерть чаще всего считается наихудшим несчастьем, которое может постигнуть человека, то полагают, что умершие крайне недовольны своей судьбой. Согласно представлению первобытных народов, смерть наступает только в результате убийства, насильственного или совершенного при помощи колдовства, и уже поэтому они считают душу рассерженной и жаждущей мести; предположительно она завидует живым и тоскует по обществу прежних родственников; поэтому вполне понятно, что она старается умертвить их при помощи болезней ради того, чтобы они соединились с нею.
〈…〉 Дальнейшее объяснение злобы, приписываемой душам, кроется в инстинктивной боязни последних – боязни, являющейся, в свою очередь, результатом страха перед смертью».
Изучение психоневротических расстройств подразумевает более широкое объяснение, включающее в себя и вестермарковское.
Если в результате смерти жена лишилась мужа, дочь – матери, то нередко случалось, что оставшихся в живых начинали одолевать мучительные размышления, названные нами навязчивыми упреками: не виновны ли они сами по неосторожности или небрежению в смерти любимого человека? Ни воспоминание о том, с какой заботливостью они ухаживали за больным, ни фактическое опровержение предполагаемой вины не могли положить конец мучениям, представляющим собой почти патологическое выражение скорби и со временем медленно затухающим. Психоаналитическое исследование таких случаев открыло нам тайные пружины этого страдания. Мы узнали, что эти навязчивые упреки в известном смысле оправданны и поэтому-то не поддаются ни опровержению, ни отвержению. Дело не в том, что люди, оплакивающие покойника, действительно, как это подтверждает навязчивый упрек, виновны в смерти или проявили небрежность, но все же у них шевелилось нечто, ими самими неосознанное желание, которое не было недовольно смертью и привело бы к ней, обладай оно достаточной силой. Теперь на это бессознательное желание и отвечают упреки в смерти любимого человека. Такая скрытая в бессознательном за нежной любовью враждебность присутствует почти во всех случаях сильной эмоциональной привязанности к определенному лицу – это классический случай, образцовый пример амбивалентности человеческих эмоциональных устремлений. В большей или меньшей степени такая амбивалентность просматривается в предрасположенностях человека; в нормальных условиях она не так велика, чтобы из нее могли возникнуть упомянутые навязчивые упреки. Но если от рождения она велика, то проявляется именно в отношении к самым любимым лицам, там, где вроде бы ее меньше всего ждут. Предрасположенность к неврозу навязчивости, который нами так часто приводился для сравнения в вопросе о табу, мы характеризуем как особенно высокую степень такой изначальной амбивалентности чувств.
Теперь мы знаем фактор, который может объяснить мнимый демонизм недавно умерших душ и необходимость защиты от их враждебности с помощью предписаний табу. Если мы допустим, что эмоциональной жизни первобытных людей присуща амбивалентность в столь же высокой мере, в какой по результатам психоанализа мы ее приписываем больным навязчивостью, то становится понятным, почему после болезненной утраты неизбежна такая реакция против скрытой в бессознательном враждебности, что доказывают навязчивые упреки. Однако эта враждебность, мучительно ощущаемая в бессознательном как удовлетворение по поводу смерти, претерпевает у первобытного человека иную участь: она отвергается, сдвигается на враждебный объект на умершего. Этот часто встречающийся в больной и нормальной психике процесс защиты мы называем проекцией. Оставшийся в живых отрицает теперь, что он когда-либо утаивал враждебные устремления к любимому покойнику; однако на этот раз такие чувства затаила душа умершего, и она постарается осуществить их в течение всего
