По прикосновению ее рук он почувствовал, чего стоят ей эти советы. В горле набух комок. Он тихо сказал:
— Чани, родная, я поклялся тебе, что не взойду на ее ложе. Ребенок даст ей слишком много власти. Или ты добиваешься, чтобы она сместила тебя?
— Откуда? У меня нет места!
— Да нет же, Сихайя, весна моя Пустынная. Откуда эта внезапная забота об Ирулан?
— Забота моя о тебе, не о ней! Если она понесет потомка Атрейдесов, сообщники усомнятся в ее искренности. Чем менее наши враги будут доверять ей, тем меньше пользы им от нее будет.
— Рождение ее ребенка может означать твою смерть, — возразил Пауль. — Сама знаешь все эти интриги. — Он обвел рукой утонувшую в недрах цитадели комнату.
— У тебя должен быть наследник, — глухо произнесла она.
— Ах-х!.. — протянул он.
Так вот оно что: раз у Чани нет детей, следует привлечь другую женщину. Почему бы тогда не Ирулан? Вот и весь ход размышлений Чани. Но все должно совершиться в результате акта любви, на всякие искусственные методы в империи наложено было строжайшее табу. Решение Чани — решение истинной фрименки.
Пауль по-новому увидел ее лицо. Он и так знал черты Чани лучше, чем свои собственные. Он видел ее и горящей страстью, и в покое сна, знал в гневе, в страхе, в горе.
Он закрыл глаза, и Чани вновь представилась ему девушкой — весна пробуждающаяся, ручейком журчащая возле него. Вдруг припомнившееся обаяние ее юности заворожило его. Ему предвиделась эта улыбка — сперва застенчивая, а потом тревожная, — словно она старалась вырваться из его видения.
Рот Пауля вдруг пересох. На миг ноздрей его коснулся дым пожарища, что ждет впереди. Внутренний голос из какого-то другого видения все твердил ему: освободись… освободись… освободись… Слишком долго подсматривал ты тайны вечности, внимал голосам камней и чужой плоти. С того самого дня, когда Пауль впервые ощутил собственное ужасное предназначение, он вглядывался в будущее, искал в нем мирный уголок для себя.
Такой путь существовал, конечно… Он был уверен в этом, хоть и не понимал его сути — загадочное будущее, недвусмысленно требовавшее от него одного: освободись, освободись, освободись!
Открыв глаза, Пауль увидел перед собой решительное лицо Чани. Она перестала растирать ему ноги и застыла неподвижно — истинная фрименка. Родное лицо под синей косынкой нежони, она часто носила ее в их личных покоях. Теперь оно воплощало решительность, древние мысли… чуждые мысли. Тысячелетиями фрименские женщины привыкали делить своего мужчину с другими — пусть не всегда мирно, но по крайней мере без губительных последствий. Сейчас этот таинственный фрименский процесс происходил в Чани.
— Истинного и желанного мне наследника родишь ты, — ответил он.
— Ты это видел! — спросила она, явно подразумевая его провидческие способности.
И уже далеко не в первый раз Пауль задумался: как же наконец объяснить ей все тонкости пророчества — бесчисленность линий судеб, что сплетались в сплошную ткань перед его умственным взором. Он вздохнул, вспомнив вдруг, как когда-то пригоршнями черпал воду из речки, как утекала она между пальцев. Пауль еще помнил ощущение воды на своем лице. Но разве можно умыться в водах времени, взбаламученных сонмом пророков?
— Значит, ты не видел этого, — уверенно заключила Чани. Будущее он теперь мог увидеть лишь напрягая душу и тело до истощения, безвозвратно растрачивая жизненные силы, и ничего, кроме горя, оно теперь не сулило. Пауль знал, что снова попал сейчас между двух гребней — во впадину между волнами, терзавшую разум и томившую чувства. Укрыв его ноги, Чани произнесла:
— Наследника Дома Атрейдес нельзя доверять случаю… нельзя полагаться на единственную женщину.
Так могла бы сказать моя мать, — подумал Пауль. — Или леди Джессика тайно поддерживает связь с Чани? Она всегда в первую очередь думает о Доме Атрейдес. Так воспитали ее сестры Бене Гессерит, и мать не может отказаться от этого даже теперь, когда все ее силы обращены против Ордена.
— Так, значит, ты подслушивала наш разговор с Ирулан, — обвиняющим тоном проговорил он.
— Да, я подслушивала, — согласилась она, глядя в сторону.
Пауль припомнил встречу с Ирулан. Он только вошел в семейную гостиную и успел заметить неоконченную работу на ткацком станке Чани. В помещении кисло воняло червем, зловещий запах скрывал вездесущий коричневый аромат меланжи. Кто-то пролил здесь непреобразованную меланжевую эссенцию на коврик, пропитанный меланжей. Вещества эти несовместимы, и эссенция разъела ковер. Только маслянистые пятна отмечали на пластмелде место, где он недавно лежал. Пауль уже собирался послать за кем-нибудь из женщин, чтобы прибрались, но в этот момент Хара, жена Стилгара и ближайшая подруга Чани, скользнула внутрь и сообщила… о приходе Ирулан.
Разговор пришлось вести в этом зловонии, и он все не мог отделаться от нехорошего чувства. Фрименская примета сулила беду: дурной запах — жди несчастья.
Впустив Ирулан, Хара вышла.
— Здравствуй, — произнес Пауль.
На Ирулан было платье, отороченное серым китовым мехом. Она расправила его, провела ладонью по волосам. Пауль видел, что Ирулан удивлена его мягким тоном. Заранее приготовленные гневные слова следовало заменять на ходу.
— Ты пришла сообщить мне, что Сестры потеряли последние представления о нравственности? — произнес он.
— Подобные словесные забавы небезопасны, — бросила она.
— Опасность и забавы трудно совместимы, — усмехнулся он. Сокровенные его знания, полученные от Бене Гессерит, говорили: она охотно бы не приходила к нему. Пауль заметил на миг отразившийся на ее лице страх и понял: Ирулан пришлось взяться за дело вопреки ее собственному желанию.
— И они все время требуют слишком много от принцессы Императорского Дома.
Ирулан замерла в неподвижности, и Пауль отметил, что она подчинила свои чувства безжалостному контролю воли. Тяжелый груз, подумал он и удивился, обнаружив, что его предвидение ничего не говорило ему о возможности такого будущего.
Ирулан медленно расслабилась. Нельзя поддаваться страху, нельзя отступать, — решила она.
— Ты все время заказываешь одну и ту же погоду, — сказала она, обхватив себя руками и поежившись. — Сухо, сегодня была песчаная буря. Неужели ты не разрешишь нам дождя?
— Ты пришла сюда не для речей о погоде, — ответил Пауль. Он почувствовал себя утопающим в двусмысленности сказанного. Не пытается ли Ирулан намекнуть о чем-то таком, о чем ее воспитание запрещает говорить открыто? Похоже, так и есть. Пауль ощутил себя лишенным опоры: нужно немедленно выбираться на твердую почву.
— Я хочу ребенка, — объявила она.
Он отрицательно качнул головой.
— У меня своя жизнь! — резко произнесла Ирулан. — Если понадобится, я сама отыщу отца для моего ребенка. Я наставлю тебе рога, и посмей хоть в чем-нибудь обвинить меня.
— Наставляй сколько хочешь, — отвечал он, — но никаких детей.
— И как же ты меня остановишь?
С исполненной предельной доброты улыбкой он произнес:
— Если дойдет до этого, я немедленно прикажу удавить тебя.
На миг Ирулан потрясенно умолкла, а Пауль ощутил, как Чани прислушивается за тяжелыми занавесями, отделявшими их личные апартаменты.
— Я все-таки твоя жена, — прошептала Ирулан.
— Давай не будем играть в эти глупые игры, — ответил он. — Ты ведь играешь сейчас, исполняешь роль, и не более. Мы оба знаем, кто моя жена.
— А я — так, просто удобство, — горько откликнулась Ирулан.
— Я не хочу быть с тобой жестоким.
— Ты сам выбрал меня.
— Не я, — отвечал он, — судьба. Твой отец. Сестры Бене Гессерит. Гильдия, наконец. А теперь они вновь тебя выбрали. Для чего они тебя выбрали, Ирулан?
— Но почему же я не могу родить тебе ребенка?
— Потому что ты на эту роль не подходишь.
— Это мое право — родить наследника престола! Мой отец был…
— Твой отец был и остается зверем. Ты сама знаешь, что он потерял всякий контакт с человечеством, которым должен был править.
