женщин у весов был ему неприятен, раздражал демонстративным, кичливым благополучием. Проводив взглядом группу районных «делегаток», он вспомнил о протезной мастерской, подсказанной ему Чесноковым.
– Не подскажете, где улица Цветочная? – спросил у газировщицы.
– Цветочная? – прищурилась продавщица. – А бес ее знает. Спросите вон у мужчины, что на лавочке. Каждый день тут газетки почитывает, видно, старожил.
– Спасибо, спрошу.
Тимофей подошел к мужчине, сидящему невдалеке с газетой в руках, прокашлялся.
– Извините, как пройти на улицу… – начал было он и осекся, вздрогнул, узнав в мужчине следователя Брунова.
– Вы что-то хотели спросить? – поднял тот голову, окидывая Тимофея быстрым взглядом.
– Нет, ничего, – буркнул Тимофей, поворачиваясь, чтобы уйти.
Меньше всего ему хотелось встречаться и разговаривать со следователем. Почти так же, как и с Захаром. Вспоминать прошлое – лишь душу бередить, упрекать в чем-то – пускать слова по ветру.
– Постойте, постойте, – вскочил Брунов. – Вы учитель из Метелицы? Лапицкий, да?
– Это что ж, профессиональная?
– Не понял – что?
– Память.
Следователь грустно улыбнулся и поглядел с упреком.
– Да, и профессиональная тоже. Вы не торопитесь? Присядем, у меня к вам несколько вопросов.
– В свое время я ответил. На все.
– Не беспокойтесь, я вас долго не задержу.
– Ну нет уж, гражданин следователь, с законами я ознакомился. Благодаря вам. Так что сначала – ордер, а потом – разговор. Счастливо оставаться.
Тимофей не хотел грубить, просто по-другому не получалось. Колкие, резкие слова вырывались непроизвольно, сами по себе. Брунов, если разобраться хладнокровно, человек порядочный. Во всяком случае, дело Тимофея назвать сфабрикованным было трудно. Однако это еще ни о чем не говорило. Вернее, говорило лишь о тонком умении следователя повернуть факты таким образом, чтобы сложилось внешне достоверное обвинение. Сами же по себе факты всегда нейтральны, их можно представить и в другом свете – в противоположном. Над этим Тимофей часто и подолгу задумывался, но определенного ответа найти не мог. За работу в детдоме при немцах он получил двадцать пять лет, однако мог получить и орден. Кто в том виноват – люди или обстоятельства? Или же сама жизнь, создающая эти обстоятельства? Но опять-таки жизнь не возникает сама по себе, ее делают люди. Значит, они виноваты, в том числе и Брунов.
А если посмотреть шире, если не какие-то конкретные люди создают жизнь, а мифический боженька в облике Истории? Ведь убийство в одном случае – преступление, в другом – героизм, хотя так или иначе страдает все тот же человек, и как правило, менее всего виновный в сложившихся обстоятельствах. Как тут быть, вообще изъять из обихода слово «вина»? Или же искать крайнего и наказывать его? Но это абсурд…
Может быть, абсурд. Тимофей не был в том уверен. Правда, не был уверен, когда дело ограничивалось умозрительными рассуждениями. В конкретных случаях у него не возникало сомнений: негодяй есть негодяй и должен получить свое сполна. Может быть, именно поэтому он и не мог беспристрастно относиться к следователю, одному из виновников его бед.
– Ну зачем же так, – произнес Брунов с досадой. – Я уже давно не следователь. И тоже благодаря вам.
– Мне-е? – Тимофей остановился, заинтересованный и удивленный.
– В некоторой степени, конечно. Так присядем?
Они вернулись к лавочке, расположились на ней бок о бок. Брунов достал пачку «Беломорканала», предложил курить.
«Как старые дружки», – подумал с усмешкой Тимофей, отказываясь от папиросы и машинально оглядываясь кругом. Со стороны так и должно было казаться: встретились давние приятели.
– Рад вас видеть, – заговорил Брунов. – Честно: рад. Ваше дело до сих пор не дает мне покоя. Вы по пересмотру?
– Именно по пересмотру, – подчеркнул Тимофей язвительно, не в силах отказаться от удобной возможности показать следователю безосновательность его тогдашних обвинений.
– Поздравляю.
Тимофей недоуменно вскинул на него глаза – издевается, что ли? Сам готовил обвинение, сам же и поздравляет с его опровержением. Так получается.
Брунов заметил его удивление и подтвердил:
– Я искренне, не сомневайтесь.
– Тогда зачем же передали дело в суд?
– Срок следствия истек, более того, я затянул его, а материалов оправдательных так и не нашлось. Сами знаете, все было против вас. Да и сейчас, я уверен, они не появились. Так ведь?
– Так. Но меня оправдали за недостатком улик. Выходит, ничего искать и не надо было.
– Не скажите, не скажите. Это сейчас – «за недостатком», а тогда… – Следователь грустно ухмыльнулся и поглядел на Тимофея испытующе. – А тогда их было в избытке. Время разное. Согласны?
– Время разное, но люди-то одни.
Теперь Тимофей взглянул испытующе на Брунова. Тот опустил глаза, спрятал их за дымом папиросы и, помолчав с минуту, произнес раздумчиво, будто сам себе:
– Люди от времени зависят. Никуда от этого не денешься. Я вот попытался было не зависеть и оказался не у дел.
– На пенсии?
– Нет, еще два года. Работаю юрисконсультом. А на пенсию хочется…
Брунов повел неопределенно рукой и умолк, рассеянно поглядывая на прохожих из-под черных, с проседью, бровей. Вопрос о пенсии не был случайным: эти взлохмаченные брови, сморщенное лицо, редкие, наполовину седые волосы делали его старше своих лет. Рядом с Тимофеем сидел не строгий, требовательный некогда следователь, а довольно-таки дряхленький человек, отыскавший тень под тополем, чтобы отдышаться от недолгой ходьбы. И только живые поблескивающие глаза говорили о не растраченной еще энергии.
– За что же вас? – напомнил Тимофей. – Я при чем?
– После осуждения вашего односельчанина, как его, запамятовал…
– Довбня Захар.
– Да-да, верно. Так вот, после суда над ним я пробовал ставить вопрос о пересмотре вашего дела. Это у нас называется – по вновь открывшимся обстоятельствам. Настаивал, требовал, а в результате вынужден был просить об отставке.
– Почему же?
– Да очень просто: я закончил следствие, передал дело в суд, и я же прошу пересмотра – перечеркиваю свою работу. Какой же из меня, к черту, работник! Но я не сожалею. Не сожалею, что сейчас, именно сейчас, – подчеркнул он, – я не следователь, а юрисконсульт.
Непонятная поначалу откровенность Брунова вдруг показалась Тимофею своеобразным оправданием. Запоздалым оправданием за допущенную в сорок пятом грубую ошибку, стоившую ему очень дорого. Утешение слабое. И все же воспринималось это совсем по-другому, нежели оправдания Захара. Тот вызывал неприязнь и раздражение, следователь же, открываясь с неожиданной стороны, пробуждал уважение к себе. Весь его вид, интонация голоса говорили о том, что он сожалеет о случившемся и признает свою вину.
– Но мы отклонились, – спохватился Брунов. – Я обещал не задерживать. Скажите, как вы знали… ну, в каких отношениях были с Чесноковым во время оккупации?
– С Чесноковым?
– Да, с Ильей Казимировичем.
– Н-не понимаю, зачем это?
