в окно. – Ты посмотри-ка, что творится. Что творится! Положит хлеба, истинный бог, положит. И яблоки до времени обобьет. Как в Метелице уборочная?
– Наполовину убрали.
– Может, полосой пройдет…
– Скорее всего, – кивнул Тимофей, пристально глянув на сестру.
Ксюша смущенно опустила глаза, как бы сознаваясь в том, что все ее мысли и чувства там, в Метелице, среди родных полей и лугов, рядом с близкими от века людьми, с их делами и заботами, что как была она деревенской, так и осталась. Слишком поздно оторвалась от земли, чтобы уйти из ее плена. О каком же тут довольстве жизнью можно говорить! Нет его у сестры, и ждать неоткуда. Бодрость? Веселость? – Напускное все, виду не подает.
«Поторопилась, – подумал еще раз Тимофей. – А назад не повернешь».
Дождь за окном уже набрал силу и сплошной туманной пеленой падал на землю, но грозы не было. Водяные нити, подхватываемые ветром, бились о стекло, разлетались брызгами, струились к подоконнику, шипя и потрескивая, как сало на сковородке. Громоздкая туча наползла на поселок, и в доме сделалось темно, будто в сумерки.
Ксюша щелкнула выключателем, но лампочка не загорелась.
– Замыкания боятся – отключили, – пояснила она, присаживаясь к столу.
– Мимо рта не пронесу, – сказал Тимофей и, принимаясь за еду, напомнил: – Так что Демид?
– А нету Демида.
– Как нету?
– Прогнала. Две недели как прогнала.
Тимофей опустил ложку и уставился на сестру, не находя слов.
– Ну, знаешь…
– Удивляешься моему спокойствию? – вскинула черную бровь Ксюша. – Это сейчас все спокойно. Наконец-то спокойно! Не-не, Тима, без толку с ним, горбатого, видать, могила исправит. Распоясался опять – удержу нет. Раньше, может, и стерпела бы, а теперь Артем большой, не смолчит.
– И это что, окончательно?
– Да, окончательно. – Она задумалась на минуту. – Видишь, Тимофей, не знаю, чем и объяснить, да только не получается у нас со вторыми мужьями.
– У кого – у вас?
– Ну-у… у вдов, значит. Возьми хотя бы метелицких: у Нины Огаркиной не вышло? Не вышло. То же самое у Лиды Федулович, у Кравцовой, у Пташниковой с пристанционного поселка. И тут, в Сосновке, кого ни возьми – одинаково. Такая, знать, доля наша, – произнесла Ксюша со вздохом и, помолчав, добавила уже озорно: – А и не надо! Проживем и без вас, без мужиков. Ты не обижайся, что раньше не сказала. Передавать с Артемкой – не то, сама же не могла выбраться. Проверка тут у нас была райкомовская. Завод проверяли, а скорее всего – директора. По всему видно, всыпят ему по первое число, жалоб целый воз. И поделом, никого признавать не хочет. Я да я…
– Встретился с ним по дороге к тебе, – сказал Тимофей. – Осунулся, постарел. Сколько ему?
– Пятьдесят девять, скорей бы на пенсию спихнули. Да куда там!
– Отправят, Ксюша, отправят. Бог с ним, ты-то как дальше?
– А что я? Хорошо. Поверишь, вздохнула после него, уверенность в себе почувствовала. Теперь ума не приложу, как раньше могла терпеть его фокусы. Все к лучшему, обо мне не беспокойся. Артемке в школе год осталось, хлопец взрослый и – тьфу-тьфу, не сглазить – толковый. Ничего, Тимофей, не одна же я – с сыном. И знаешь, по мне ладно, может, и дальше терпела бы с дура ума. Но он же, бугай, на Артема руку поднял. Никогда не позволял себе такого, а тут распоясался. Психованный он какой-то.
– На Артема? – удивился Тимофей. – Когда же?
– Да недавно. В шахматы они играли, ну Артем возьми да выиграй. Демид чего-то там не признал, заставил переставить. В общем, заспорили по игре. Хлопец и уперся – несправедливо, значит, нечестно. Он насчет этого принципиальный, упрется – и хоть ты кол на голове теши. Так что ты думаешь? Демид шахматы эти – об пол, Артемку – по скуле. Слава богу, промазал, в стенку угодил. – Ксюша вдруг весело рассмеялась, представляя, видно, как Демидов кулак попал в стену.
– Значит, после этого случая ты его и спровадила?
– Сразу же, назавтра и указала на дверь. Я его и раньше предупреждала насчет Артема.
Тимофей машинально поглядывал в окно и слушал рассуждения сестры о дальнейшей жизни. Казалось, она довольна тем, что имеет, и большего не хочет, но он-то знал определенно: это не так. Просто Ксюша, как большинство деревенских женщин, в облаках не привыкла витать и растравливать душу несбыточными мечтами. Обзавестись третьим мужем она теперь, конечно, не решится. Во всяком случае, в ближайшие годы. Обожглась на Демиде. Вернуться в Метелицу не сможет. Значит, оставаться в Сосновке и жить – не охать при каждом случае. Загадывать же далеко наперед – дело пустое.
– Ты чегой-то пасмурный? – заметила его невеселость Ксюша. – Выкинь из головы. Я, как видишь, особо не тужу. Обычная бабья доля. Да и будет обо мне. Ты-то как? У тебя что нового?
– У меня? – переспросил Тимофей и пожал плечами. – Да ничего. Глухо у меня. Пока что никак.
– Выходит, не восстановят тебя в заведующих, так я поняла? – спросила Ксюша обеспокоенно.
– Пока что нет.
– Да как же это?! Неужто главней твоего Чеснокова никого нету?
– Дело не в нем. Сперва надо в партии восстановиться, без этого ничего не выйдет.
– Так за чем дело стало?
– За временем, Ксюша. За временем, – вздохнул Тимофей. – Не пришло оно еще, рановато.
Ксюша несогласно покачала головой, прихлопнула ладонями по коленкам и проговорила с досадой:
– Не пойму я что-то. Не пойму, и все тут! При чем время, когда оправдан ты?
– Ничего, сестра, даст бог, когда-нибудь поймем. А пока что я и сам не все понимаю. Наворо-очали, – протянул он с горькой усмешкой. – До-олго придется разгребать. Долго и тяжело.
– Да чего наворочали-то, Тима? Никак в толк не возьму. У нас на поселке чего только ни говорят, ажно мурашки по спине. Шепотком все, по-за углами. Вона Демид под конец до того язык распустил, что над самим Сталиным удумал ерничать. А все от злобы. Зальет свои безики водкой – и пошел языком лязгать. Добре, что не на улице – враз бы упекли. И меня за ним следом. Знаешь, как он его называл?
– Ну?
Ксюша невольно оглянулась и, принизив голос, почти шепотом выдохнула:
– Еськой.
Тимофей вдруг весело рассмеялся, заставив Ксюшу выкатить на него недоуменные глаза.
– Ты чегой-то? – пришла она в себя после минутного молчания. – Господь с тобой! Ладно уж Демид, пьянь горькая, но ты-то, Тима! Или взаправду людская молва – не пустословие?
В голосе ее слышались растерянность и испуг. Он перестал смеяться. Испуг сестры навел на невеселые думки. Сколько же зла понадобилось излить
