птиц заканчиваются, а новые только из земли показались.
Первый хлопнул себя по лбу — коварный водоем! Захватила ли его ледяная пустыня, он еще не успел проверить, но даже если так, то растительность там — ростом с него — никакой снег похоронить не мог.
В тот день он чуть не потерял скакуна.
Двигались они медленнее, чем если бы Первый летел сам, но все же добрались до места скорее, чем он ожидал. Скакун перемещался в снегу мощными прыжками, явно не намереваясь уступать в очередном соревновании, а Первый притормаживал свой полет, то и дело поднимаясь вверх, чтобы разглядеть знакомые ориентиры — и не дать своему спутнику почувствовать отставание.
Водоем почти не изменился: вокруг него все также стеной стояли высокие тонкие стебли, уже — как он и ожидал — засохшие, и зерна из многих метелок на них еще не высыпались, но вода в нем также ожидаемо оказалась скрыта под толстым слоем льда.
Впрочем, не везде — в одном месте у берега, где растительность словно расступалась, открыв проход к водоему, слой льда был существенно тоньше — как будто только недавно затянулся.
Скакун, казалось, тоже это заметил — он немедленно двинулся прямо к этому месту, где, пробив тонкую преграду к воде копытом, принялся жадно пить. Первый наломал пару стеблей и только протянул их ему как заслуженную награду за крепость характера, как скакун вдруг вскинул голову, завертел ею из стороны в сторону, вздергивая носом … и тут же ринулся куда-то вправо, не разбирая дороги и вскинув хвост торчком.
— Назад! — вырвалось у Первого по привычке, но, как всегда, тщетно — выбрав свой путь, скакун никогда с него не сворачивал.
Пришлось догонять. Гадая, что могло пересилить возможность не уменьшать рацион их живности — именно этот аргумент убедил скакуна отправиться в тот долгий забег с одними сплошными препятствиями.
Оказалось, что угроза остаться на голодном пайке отступила перед другим инстинктом.
Который Первый — ради скорейшего освоения своего мира — сам сделал самым сильным в нем.
Даже превосходящим инстинкт самосохранения.
В чем он сам не раз убедился с тех пор, как превратился из создателя в реализатора своего проекта.
Скакун уже кружил — то и дело встряхивая копной волос на голове и издавая призывные трубные звуки — вокруг своей находки, которая, по всей видимости, тоже отправлялась к водоему на водопой.
Она была явно той же породы, что и скакун, но поменьше в размерах и светло-пепельного окраса. Миниатюрность придавала ее формам изящную точеность, а всему ее облику — даже большую гармоничность, чем у скакуна. Который сейчас, рядом со своей улучшенной копией, вдруг показался громоздким и неуклюжим.
Сколько ни пытался он обойти ее, она переступала точеными ногами, словно пританцовывая — не подпуская его, но и не убегая. Вот так тебе! — хмыкнул про себя Первый, вспомнив их со скакуном первую встречу. При этом она отвечала ему более тихими и переливчатыми, но не менее заинтересованными звуками и игриво перебрасывала хвост с одного бока к другому.
— Ладно, давай общайся, — смирился с неизбежным Первый. — Я пока стеблей наломаю. Только не слишком увлекайся — нам еще все это назад нести, — добавил он, не слишком надеясь быть услышанным — вспомнил, как слепило и глушило его самого одно только присутствие Лилит.
Вернувшись к водоему, Первый вдруг понял, в чем тот все-таки изменился — вокруг него стояла абсолютная тишина. Когда они со скакуном прибыли, там все понятно было — тот так топал, что даже летучий эскадрон мира поверг бы в бегство. Но сейчас-то Первый вернулся один и по воздуху — куда все птицы подевались?
Он получил ответ на этот вопрос, как только слегка расширил подход к водоему, очистив от растительности его правое крыло.
Причем донесся до него этот ответ сверху.
Без малейшего участия сознания Первого швырнуло в еще не тронутые заросли. Где он и замер, даже дышать перестав — обычно, заметив признаки жизнедеятельности на земле, пернатое чудовище бросалось на их источник камнем.
Камень задерживался. Вместо него до Первого снова долетел тот же звук — и он расслышал наконец, что это был не боевой клекот хищника, а протяжный, почти печальный аккорд.
Осторожно скосив один глаз к небу, Первый увидел целую стаю птиц — и тут же снова втянул голову в плечи. Но птицы летели как-то странно — двумя расходящимися под углом шеренгами — и определенно целенаправленно, время от времени повторяя свой клич, словно прощаясь с чем-то.
Куда это они собрались? Если наши пернатые самовоспроизводятся, это еще не повод — обратился он к миру — неприрученных переселять. А если Лилит всех прирученных съест — что-то у нее опять аппетит разыгрался? А если Малыш ей компанию составит? Опять целыми днями напролет в небе кружить — вместо пернатого чудовища? А если не вместо, а вместе?
У Первого заметались глаза — от удаляющейся стаи птиц к тому месту, где остался скакун. Птицы неуклонно уменьшались в размерах, словно тая в небе, а скакун … есть надежда, что он все же не услышал призыв Первого не увлекаться.
Мгновенный рывок к нему превратил надежду в уверенность, и Первый понесся, сломя голову, за птицами. Сбросив покровы и в невидимости, чтобы они врассыпную не разлетелись — кто знает, какие из них к новому месту обитания направятся, а какие сбивать его со следа возьмутся.
Без покровов и на высоте его начал пробирать холод. Птицы продолжали свое неспешное движение, согреться в котором не представлялось ни малейшей возможности. Пришлось стискивать зубы, чтобы не выдать себя их стуком. Птицы и вида не подавали, что намерены снижаться.
Они не изменили свой курс, даже когда под ними закончилась земля и начались бескрайние водные просторы.
Первый остановился — стая настойчиво продолжила свой путь, словно зная, что край у этих просторов все же есть.
И тут-то до него и дошло.
Он слишком уверовал в безграничные возможности своего уникального мира. На счет последнего можно было отнести все предыдущие загадки — от перемен в поведении живности до смены их окраса — такие возможности были заложены в проекте.
Даже нарушения в пищевых цепочках можно было — с известной натяжкой — назвать следствием воздействия людей на животный мир.
Даже появление скакуна можно было — уже, правда, в приступе буйной фантазии — представить как применение миром принципа красоты и гармонии — основного принципа проекта — к одному из его элементов.
Но переселение птиц из знакомых мест,
