class="p1">А вот это была мысль! Гуюка, конечно, все равно следовало грохнуть, но ведь и Батыя спасать ни к чему, почему Вятичу не пришло в голову, что ханом может стать тот же Мунке или еще кто-то? Может, и пришла, но Батый сейчас удобней?
Ладно, об этом я подумаю на досуге, если отправлюсь в Каракорум, то этого самого досуга по дороге у меня будет хоть отбавляй.
– Потому что я помогаю тебе.
– Поедешь через десять дней. Сорхахтани предупредят. Будь осторожна, надо опасаться не только Гуюка.
– Я знаю. Страшнее те, кто подсказал отравить князя Ярослава?
Наши глаза встретились, хан промолчал, но я поняла, что права. В мозгу полыхнуло: ну ни фига себе! Получается, что спасать Батыя нужно не столько от его двоюродного братца, ставшего Великим ханом, сколько от скромных людей в монашеских рясах? Так кто кого завоевал? Тумены Батыя Европу или незаметные люди папы римского Великую Империю и ее столицу Каракорум?
Или я не права и просто накручиваю страшилки?
Я понимала, что показать сможет только сама жизнь, а мне предстояло окунуться в круговорот уже не боевых, а настоящих шпионских закулисных страстей. И цена поражения там не рана или плен, а только смерть. Стало не по себе, трудно, когда враг невидим. Однако выбора у меня не было, ввязалась, теперь оставалось только действовать.
«Силой вечного Неба. Покровительством Великого могущества. Кто не будет относиться к сему указу Бату-хана с уважением и благоговением, потерпит ущерб и умрет!»
Пайцза, выданная мне Батыем, позволяла спокойно ехать до самого Каракорума. Только спокойно ли?
Осенний ветер без устали тащил по степи обрывки даже не желтой, а грязно-бурой травы, истоптанной тысячами ног и копыт. Он приносил запахи степных трав, горчил полынью и еще чем-то, чего я не знала. Эта горечь приносила облегчение, потому что было уже невыносимо вдыхать скотский запах, вонь горящих кизяков, конского и людского пота.
Ровная, как стол, степь расстилалась впереди. Резво перебирая ногами, бежали неутомимые монгольские лошадки. Сначала было смешно ехать на этих почти пони, но постепенно мы привыкли, оценив их способность бежать и бежать, не останавливаясь, целый день.
Мы не могли надолго задерживаться, чтобы дать отдохнуть коням, я спешила к Сорхахтани-беги, матери Мунке вдове Толуя, как говорили, самой разумной женщине на свете, чтобы помочь ей СПАСТИ БАТЫЯ…
Наталья Павлищева
Спасти Батыя!
На Восток
Не знаю, как это смотрелось со стороны, по мне так совершенно дурацки: впереди на ослике восседал довольно упитанный мужик в полосатом, страшно затертом халате, за ним, в буквальном смысле слова привязанными, потому что повод первого был прикреплен к седлу серого ушастого, один за другим вышагивали несколько верблюдов. Потом тащились мы на лошадях, потом снова верблюды, еще кони и еще верблюды. Под брюхом последнего прикреплено нечто вроде колокола: перевернутая глубокая чаша и внутри большой мосол, который при каждом шаге двугорбого гордеца ударялся о стенку, издавая довольно противный мерный звук.
Шаг – блям – шаг – блям… Теперь я точно знала, как и от чего сходят с ума. Может, кто-то и по-другому, а мне светило именно такое помешательство. Казалось, хуже некуда, но оказалось, что только казалось, хуже всегда есть. Когда к блямканью мосла о гончарное изделие добавилось еще и пение одного из погонщиков, я поняла, что все познается в сравнении.
Мы тащились из Сарая в Каракорум, кто зачем, а я лично спасать Батыя. Если бы мне кто еще полгода назад сказал, что я, вместо того чтобы собственными ручками придушить этого гада, поеду невесть куда отводить от него угрозу, плюнула бы в глаза. Но в жизни бывает все, в этом я теперь убеждена абсолютно! Если нормальная московская барышня, даже бизнеследи, может после аварии очухаться в тринадцатом веке, защищать от ордынцев Рязань, Козельск, воевать на Неве и Чудском озере, доить козу или перевоспитывать основателя Стокгольма Биргера, то почему нельзя отправиться в Каракорум ради спасения сущего проклятья Руси? И это при том, что дома в Новгороде остались муж и сынишка…
Хотя вряд ли мне грозило сумасшествие, как может еще раз сойти с катушек та, что давно с них слетела? В принципе одним сумасшествием больше, одним меньше…
И вот караван, мерное постукивание колокольчика по-ордынски и непонятно что впереди…
Двигалось все неимоверно медленно, потому как ни ослик, ни корабли пустыни вскачь обычно не несутся. Скорость исключительно пешеходная. Временами хотелось просто слезть и топать на своих двоих, и то быстрее было бы. Кое-кто так и делал, когда не выдерживали задницы, люди спешивались и мерно перебирали ножками. При одной мысли о том, что таким способом предстоит преодолеть пространство в половину Евразии, становилось не по себе. Тут не то что до осени, и за пять лет не доберешься.
Я решила на стоянке поговорить с Каримом, может, можно как-то изменить скорость движения или попросту отделиться от этого каравана? Карим мой толмач – переводчик, которого выделил Невский и в чем-то поднатаскал Вятич, чтобы он держал меня в разумных рамках во избежание очень крупных неприятностей. Есть еще Анюта – служанка. Узнав, что я отправляюсь в Каракорум, увязалась со мной. Если честно, я предпочла бы кого-то другого, но отказывать категорически не умею, пришлось брать. Анюта не слишком умелая, у меня сразу появилось подозрение, что она никогда не была в услужении, скорее сама пользовалась помощью слуг, но после жизни в Волкове мне уже ничего не страшно, я все могу сама. Ладно, пусть едет, подозреваю, что ей просто нужно было удрать с территории Руси.
Ну до чего же у него заунывная песня, замолчал бы уж, что ли, а то душу рвет. И без него тошно от одного понимания, что я так далеко от дома…
Мне надоело, и я принялась распевать боевые походные. Все равно мои сопровождающие, кроме Карима и Анюты, ничего не понимали, но Карим вопросов не задавал, то ли Вятич все объяснил, то ли сам понял, что, меньше интересуясь моими закидонами, дольше проживет. А Анюта вообще молчаливая…
Очень быстро выяснилось, что больше куплета с припевом ни у одной песни не помню, а потому я полдня орала сначала про Марусю, которая слезы льет на копье, а потом: «А я не хочу, не хочу по расчету! А я по любви, по любви-и хочу!», заставляя шарахаться даже ко всему привычных монгольских лошадей
