себе, целует в щеку, изображая маму.
Я сильно морщусь, но от сестры не отстраняюсь.
— И тебе, — заикаясь, тихо отвечаю…
Ну, вот опять! На прикроватной тумбочке я вижу небольшой крафтовый пакет, аккуратно скрепленный яркой клейкой лентой. Это от него! Отец, похоже, подрядился быть курьером, доставляющим вкусные и все еще теплые сообщения. Не по воздуху же, в конце концов, эта штука прибывает.
Пакет задушенно шуршит в агонии, пока я грубо разбираюсь с ним. Сдираю ленту, разворачиваю борта и вытаскиваю оттуда небольшую витую булочку с корицей, шоколадной крошкой и цедрой апельсина.
Божественно и очень ароматно! Все в точности, как я люблю. Заскочив на кровать с ногами, устраиваюсь там с давным-давно подобранными для меня удобствами. Прислонившись спиной к изголовью, я, наконец-то, совершаю свой ежевечерний милый ритуал. Смакуя каждое свое действие, я медленно разламываю сдобу, тут же забираюсь носом в кремовую мякоть, вдыхаю терпкий аромат, напитываюсь, обильно насыщаюсь — вот так, не положа ни одного кусочка в рот, странно наедаюсь.
Сегодня в пакете есть кое-что еще. Как будто слишком маленькое и оттого очень незаметное. Но я все вижу, когда вытираю руку о приготовленную для меня внутри салфетку. Потрусив пакет, я получаю прямо на колени сложенную несколько раз тонкую, почти пергаментную, серую бумагу. Похоже на рецептурный лист или какой-то список с медицинскими назначениями. Откладываю недоеденную булочку и разворачиваю то, что мне на глаза попалось.
— О, Господи! — негромко вскрикиваю и ладонью прикрываю рот.
Это, по-видимому, распечатка результатов анализов Велихова. Еще одна издевка или крайняя степень доверия? Зачем он подложил сюда листок? На что этим действием рассчитывал? Пробегаю глазами по мелко напечатанным аккуратным строчкам. И, откровенно говоря, ни черта из того, что вижу, не понимаю. Странные названия в большом количестве кучно занимают все бумажное пространство. Распечатанная таблица содержит всего три столбца, но большое количество строк. Крайний левый содержит названия, труднопроизносимые имена нехороших патогенов, средний хранит единицы измерения и их краткое обозначение, а третий, правый и последний дает количественное содержание микроорганизмов человека, чьи инициалы я замечаю вверху листка.
«Отрицательно, отрицательно, отрицательно, нет в поле видимости, допустимое количество, отрицательно, отрицательно…» — словно глупую машину, дающее заключение, на одном слове заклинило. Это означает, что Велихов здоров? Наверное! Теперь бы не мешало сверить дату. Бросаю взгляд туда, где указаны выходные данные пациента. Судя по представленным значениям и цифрам, анализ определенно свежий. То есть он меня не обманул, когда заверил, что здоров. Петя сказал правду и во всем признался, потому что полагал, что из-за него сильно пострадали дети или волновался за мошенничество с санитарной книжкой. В любом случае, какая мне теперь разница. Все отболело и прошло. Хотя сердечко нет-нет, да трепыхнется и тихонечко заекает.
Откинувшись на изголовье, размеренно прикладываюсь затылком о стену, прикрыв глаза, вращаю листок и из-под опущенных ресниц замечаю надпись на его обратной стороне:
«Туз, прости меня, пожалуйста…»;
и простая подпись:
«П. В.».
— Петр Велихов, — шепчу с блаженной улыбкой на губах. — Мой Велихов!
Глава 28
Он
На этого мальчишку у меня с ней был составлен омерзительный договор. Деловое соглашение на сына. Контракт! Кабальные условия для того, чтобы родить ребенка. Много лет назад я сочинил чрезвычайно пошлую бумагу, где обозначил все подводные течения, коими собирался управлять после того, как женщина, на которой я счастливо сейчас женат, родит мне долгожданного наследника. Живого человека! Живой подарок на мое сорокалетие. Никогда не говори о том, что задуманное как будто бы не произошло. Нагло привирай и, посмеиваясь, заявляй о том, что:
«Бля-я-я-я! Надо же, как интересно получилось!».
Только вот не получилось… Н-и-ч-е-г-о!
Щекой еложу по глянцевой поверхности обеденного стола, воспаленными глазами прочесывая пространство кухни, в которой битых два часа бирюком впотьмах сижу.
Вероятно, это сучья старость так неожиданно подкралась. По ночам совсем не сплю, а по утру как будто огурцом шалю. Если бы еще чугунная макитра не гудела, можно было бы сказать, что все долбаным пучком и не за рамками любимого закона.
Растопырив пальцы и развесив парашютом ладонь над альбомным листом, вращаю белоснежную поверхность, до блеска натирая ею стол.
— Гриша? — очень тихо ходит, я ведь не заметил, как она пробралась и подкралась. Жена склоняется надо мной и укладывается верхней половиной тела, в точности копируя мою скрученную позу над столом. — Привет, — шепчет возле уха, обжигая, губами прикасается к виску. — Что случилось?
— Ничего, — бурчу и отворачиваюсь. — Нат, перестань, не надо.
— Извини, — отстраняется. — Чего-нибудь хочешь? — обходит стол и останавливается напротив меня.
— Спасибо.
— Молоко?
— Кофе, видимо, совсем не предлагаешь? — хмыкаю с издевательским смешком.
— Ты адски бодр и без допинга. Что случилось? — поворачивается ко мне спиной, встав на носочки, открывает створку кухонного подвесного шкафчика, что-то там рассматривает, как будто к чему-то даже примеряется, а найдя две безобразные по внешности и исполнению чашки, снимает их и выставляет на рабочий стол.
— Ничего.
— Мне уйти? — Наташа опирается руками о столешницу и приподнимает плечи. — Хочешь побыть в одиночестве?
— Нет, — отрываюсь от поверхности, на которой провел до этого момента некоторое продолжительное время, и занимаю строго вертикальное положение. — Сделай, пожалуйста, кофе.
— Нет.
— На-а-а-т! — жалобно прошу, почти выпрашиваю или нагло клянчу.
— Ты говорил, что не будешь курить. Как по канону, ты, конечно, куришь!
— Начинается, да? — прокручиваюсь на барном стуле. Отворачиваюсь от раздражающейся по сущим пустякам жены и обращаю взгляд в окно, за которым день уже в разгаре. Как-никак утреннее время, ранних пять часов! Солнышко в зените, ветерок колышет кроны, а птички бодренько щебечут. — Пороки, пороки, да? Чем ты недовольна, жена? Я раздражаю?
— Да!
— Потерпи, милая, уже недолго осталось.
— Все сказал?
— Черепашечка, кофеек, пожалуйста, — наступаю с просьбой, а затем вдруг громко декламирую. — Да будь же ты покорной, женщина! Давно я тебя ремешком по заднице стегал?
— Потом ты как будто завязал с черным-черным кофе, — она совсем не реагирует на меня, потому как не меняет скорость и
