— Значит, ваше величество предоставляет мне свободу действий? — спросил кардинал.
— Полную свободу.
— Впрочем, — продолжал Ришелье, открывая дверь, — ваше величество услышит нашу беседу и, если государю что-либо не понравится в моих речах, он может войти и опровергнуть меня.
Людовик XIII кивнул в знак согласия. Ришелье прошел в комнату, где его ожидал граф де Веррю, и оставил дверь открытой.
Графу де Веррю, которого не следует пугать с его внуком, мужем знаменитой Жанны д’Альбер де Люинь, любовницы Виктора Амедея II, известной также по прозвищу «Сладострастница», — этому графу де Веррю, не оставившему почти никакого следа в истории, было в ту пору сорок лет; это был человек выдающегося ума, наделенный прямодушием и недюжинной смелостью; на него была возложена трудная миссия, и он собирался исполнить ее как можно более чистосердечно, если это вообще было возможно для посланца Карла Эммануила в столь запутанном деле.
Оказавшись перед лицом гениального человека, который удерживал в равновесии всех монархов Европы, глядя на суровое лицо кардинала с пронизывающими человека насквозь глазами, граф низко и почтительно поклонился.
— Монсеньер, — сказал он, — я прибыл от имени и по поручению принца Виктора Амедея; принц был вынужден остаться подле герцога, своего отца, который столь тяжело занемог, что, когда его сын прибыл вчера вечером в Риволи после встречи с вашим высокопреосвященством, он решил переехать в Турин.
— Стало быть, господин граф, — спросил Ришелье, — герцог Савойский предоставил вам неограниченные полномочия?
— Я прибыл известить вас о том, монсеньер, что герцог Савойский вскоре будет здесь: его привезут в портшезе; он хочет лично оправдаться перед его величеством.
— И когда, по вашему мнению, он прибудет, господин граф?
— Учитывая слабость его высочества и небольшую скорость данного средства передвижения, я полагаю, что не раньше, чем послезавтра.
— В котором часу?
— Я не рискнул бы ожидать его раньше полудня.
— Это приводит меня в отчаяние, господин граф, ведь я дал слово принцу Виктору Амедею, что наши войска атакуют Сузские укрепления на рассвете; стало быть, на рассвете мы перейдем в наступление.
— Я надеюсь, что ваше высокопреосвященство откажется от этого категоричного решения, — сказал граф де Веррю, — когда узнает, что герцог Савойский не собирается закрывать проход.
— Что ж, в таком случае, — заметил Ришелье, — если мы придем к согласию, необходимость в свидании с герцогом отпадет.
— Правда, — немного смущенно добавил граф де Веррю, — его высочество ставит одно условие, точнее, сохраняет одну надежду.
— О-о! — улыбнулся кардинал. — И чего же он хочет?
— Так вот, его высочество герцог надеется, что в ответ на эту почтительность и принесенную им немалую жертву, его христианнейшее величество заставит герцога Мантуанского уступить ему ту часть Монферрата, которую испанский король собирался отдать ему во время раздела; если же герцог Мантуанский не захочет уступить ему эти земли, пусть он подарит их его сестре, и в таком случае проходы будут завтра открыты.
Кардинал на миг пристально посмотрел на графа — тот не смог выдержать его взгляда и опустил глаза; Ришелье тотчас же, словно он ждал только этого, заявил:
— Господин граф, у всей Европы сложилось высокое мнение о справедливости короля, моего повелителя, и я не понимаю, с какой стати герцог Савойский вообразил, что его величество согласится на подобное предложение; со своей стороны я уверен, что король никогда на это не пойдет. Испанский король, разумеется, мог пообещать часть не принадлежащих ему владений, чтобы побудить господина герцога содействовать незаконному захвату, но король, мой повелитель, преодолевший горы, спеша на помощь попавшему в беду принцу, ни в коем случае не станет распоряжаться собственностью своего союзника подобным образом. Если господин герцог забыл, на что способен король Франции, то послезавтра ему об этом напомнят.
— Могу ли я, по крайней мере, надеяться, что ваше высокопреосвященство доведет эти последние предложения до сведения его величества?
— Не стоит, господин граф, — произнес голос за спиной кардинала, — король все слышал и удивляется, что человек, который должен хорошо его знать, хочет сделать нам предложение, рискующее запятнать нашу честь и поставить под угрозу честь Франции. Если завтра проходы не будут открыты без каких-либо условий, то послезавтра на рассвете их возьмут силой.
Затем Людовик XIII принял гордый вид и выставил вперед ногу с достоинством, которое временами он умел на себя напускать.
— Я лично собираюсь при этом присутствовать, — продолжал король, — меня можно будет узнать по этим белым перьям: такой же плюмаж являлся отличительным знаком моего августейшего отца при Иври. Я надеюсь, что господин герцог соблаговолит выбрать себе подобный же знак, чтобы в разгаре сражения было видно, где мы с ним находимся. Передайте герцогу мои слова, сударь — это единственные слова, за которые я могу и должен поручиться.
И взмахом руки он попрощался с графом; тот отвесил ему низкий поклон и удалился.
Весь вечер и всю ночь войска продолжали стягиваться вокруг Шомона; на следующий вечер под началом короля уже было двадцать три тысячи пехотинцев и четыре тысячи кавалеристов.
Около десяти часов вечера артиллерия и вся техника армии разместились в окрестностях Шомона; жерла орудий были обращены в сторону территории противника. Король распорядился, чтобы осмотрели зарядные ящики и доложили ему о том, сколько выстрелов можно будет сделать. В ту пору, когда штык еще не был изобретен, все решали пушка и мушкет.
В наши дни ружье снова заняло второстепенное место, которое ему отводится на учениях одной особо воинственной нации.
Как и предсказывал маршал Саксонский, оно превратилось в рукоятку штыка.
Военный совет начался в полночь. На нем присутствовали король, кардинал, герцог де Монморанси и три маршала: Бассомпьер, Шомберг и Креки.
Первым взял слово Бассомпьер, самый старший из военачальников; бросив взгляд на карту, он рассмотрел позиции неприятеля, которые были досконально известны благодаря донесениям графа де Море.
— Если нет лучшего мнения, то вот мое предложение, государь, — произнес маршал.
Поклонившись королю и господину кардиналу, чтобы показать, что он обращается только к ним, Бассомпьер продолжал:
— Я предлагаю поставить впереди полки французской и швейцарской гвардии, а Наваррский полк и полк д’Эстисака разместить на левом фланге. Оба крыла выделят по двести мушкетеров, и те поднимутся на вершины Монморонского и Монтабонского хребтов. Взойдя туда, они легко смогут присоединиться к его высокопреосвященству и занять оборону на заграждениях; как только сверху послышится первый выстрел, мы перейдем в наступление; в то время как мушкетеры будут атаковать заграждения с тыла, мы ударим с фронта двумя полками гвардейцев. Подойдите к карте, господа, посмотрите на позицию неприятеля и, если можете предложить план лучше моего, смело изложите его.
