И вдруг он понял:
— Кон знал! Он ожидал, что меня убьют.
На вершине холма было тихо, слышался только легкий шорох ветра в зарослях можжевельника. Он чувствовал благодарность за теплую одежду. Неожиданное нападение около хижины вывело его из себя. Вещи здесь не были тем, чем казались.
Отдышавшись, Джон пошел медленнее.
— Но я добрался сюда, — думал он.
Одежда на его теле издавала запах недавней стирки и сушки на солнце. Она вызывала теплое, но незнакомое чувство. Неожиданно ему пришло в голову, что у него нет ни клочка документов. В этом Кон был прав. Джон только что родился в Ирландии.
Лучшее укрытие в мире. Джон Рой О'Нейл может наблюдать, как работает здесь его месть, и никто не догадается об этом.
О'Нейл в его голове не отозвался, и за это Джон был благодарен.
Свет нового дня обнаружил его в долине другой реки. Он остановился у ржавых ворот, когда-то выкрашенных белой краской. По обе стороны стояли кирпичные пьедесталы, с которых неправильными кусками облетала цементная облицовка. По ту сторону ворот заросшая травой тропинка исчезала в густой посадке среди кленов и сосен. Крапива и мальвы отмечали края тропинки. Джон заметил каменные формы, проглядывающие из зарослей слева, и понял, что он видит перед собой кладбище. Он чувствовал себя слабым от голода, горло его пересохло.
«Каппокин?» — подумал он. Не опасно ли идти туда, куда направил его человек в рясе?
Кого я смогу спросить?
Любой встреченный здесь человек может представлять опасность. Этот урок преподал ему человек в рясе. Может быть, это он и хотел сделать.
Его манила река, текущая внизу. Холодная вода сможет утолить его жажду.
«Выпью глоток воды, — думал он. — Потом решу, что же делать дальше».
Глава 24
Нет ничего более пристрастного, чем скрытый интерес под маской интеллектуальной убежденности.
Шон О'Кейси Джозеф Херити стоял перед длинным столом, свободно опустив руки вдоль тела и глядя вдаль сквозь троих важных людей, которые сидели лицом к нему по другую сторону. Было слишком раннее утро, почти рассвет, а Кевин О'Доннел, человек, сидевший в центре, прямо напротив Херити, пользовался уже подтвердившейся здесь репутацией страшного болтуна.
Внимательно слушая, Херити пытался понять, отчего же у него пошли мурашки по коже, когда он вошел в эту комнату. В воздухе здесь витал страх. Для Херити это было как запах свежей крови для хищника. Кто же здесь вызывает страх, и кого же он боится? Может быть, все трое? Казалось, они слегка нервничают.
Кроме стола и трех стульев, другой мебели в комнате не было. Комната была небольшой, около четырех метров в длину и трех в ширину. По правую руку от Херити находилось высокое, узкое окно без штор, в котором, как в раме картины, были видны облака, окрашенные в светло-розовый цвет встающим из-за горизонта где-то сзади солнцем. Источником света служили две двухрожковые лампы за спиной сидящих. Лампы придавали желтоватый оттенок кремово-коричневым стенам.
— Мы берегли тебя именно для такого момента, как сейчас, — сказал О'Доннел. — Ты должен ценить это, Джозеф. Тонкое дело для человека с твоими талантами, о которых, кстати, мы все хорошо осведомлены.
О'Доннел взглянул влево и вправо на своих компаньонов, и Херити еще раз почувствовал ту же самую вспышку паники. Что это? Что это? Он испытующе посмотрел на компаньонов О'Доннела за столом.
Алекс Колеман, сидевший слева от О'Доннела, не был слишком известен среди своих старых коллег-газетчиков в дочумном Дублине. С тех пор как его жена и дети погибли от рук разъяренной испанской толпы, Колеман превратился в кипящий котел ярости. Его руки часто дрожали от ярости, а также от пьянства, в которое он впал подобно тому, как человек возвращается в лоно церкви, подгоняемый кнутом собственных грехов. Тонкие черты Колемана, все еще хранившие смуглость потерпевшего кораблекрушение матроса Великой Армады, приобрели испытующее, едкое выражение, он приобрел вид человека, что-то высматривающего украдкой, как у хищника, выслеживающего добычу. Наиболее резким изменением в его внешности было исчезновение волос с его головы. Густые и черные когда-то, лежавшие плавной волной на макушке, теперь они были сбриты до тонкой щетины.
«В Колемане есть ярость и, может быть, что-то еще», — думал Херити, перенеся взгляд на человека, находящегося по другую сторону О'Доннела. Теперь он сосредоточился, потому что это был самый важный член тройки — Финтан Крейг Доэни. Никто из них троих не сознался бы в этой важности, Колеман, — так как ему было все равно, О'Доннел — из гордости, а Доэни потому, что не в его привычках было высовываться.
Херити специально постарался узнать что-нибудь о Доэни, когда этот человек был назначен секретарем по исследованию чумы в новом Всеирландском правительстве. Доэни родился в атлонской семье, которая произвела на свет много священников и медицинских сестер, но совсем не дала врачей, «пока не появился Фин». В данный момент он выглядел, как безбородый, но тем не менее веселый Дед Мороз в штатском. Его лицо, круглое и добродушное, было обрамлено веющимся пухом светлых волос. Широко посаженные голубые глаза смотрели на мир, как бы находя его забавным.
«Это маска», — решил Херити. У Доэни были плоские губы с морщинками от улыбки в уголках и короткий узкий нос с раздувающимися ноздрями, выражение которого два поколения студентов-медиков и медсестер в Дублинском колледже научились безошибочно угадывать для собственного выживания. Несмотря на вид добряка, Фин Доэни пользовался репутацией человека, беспощадного к лентяям, и раздувание его ноздрей было безошибочным сигналом бешенства, близкого к взрыву.
«Страх исходит от него», — понял Херити. А также от О'Доннела. Что же это?
Эти трое составляли Региональный комитет Юго-Восточного побережья, созданный ad hoc[103] из временной рабочей группы, которая впоследствии была формально признана, так как обладала силой и знала, как ее применить. Кевин О'Доннел занял пост председателя на ранней стадии их работы, с учетом того, что он имел «вооруженную силу» — и это соответствовало действительности, так как силу нового правительства составляли «Пляжные Мальчики» и регулярная армия. Херити знал, что это положение устраивало Доэни. Оно позволяло ему держаться в тени и «переставлять фигуры».
Алексу Колеману было все равно, кто возглавляет комитет, пока предпринимаются акции, которые в перспективе могут уничтожить убийц его семьи. Находились такие, кто утверждал, что Колеман может попытаться выбраться из Ирландии и «уничтожить всех без исключения проклятых выродков, все еще живущих в Испании».
«Все трое чего-то боятся», — почувствовал Херити, но было ли это тем же, чего и он боялся?
Кевин О'Доннел, оглядев своих компаньонов в поисках согласия со своими словами и считая их молчание знаком согласия, созерцал Херити с покровительственной улыбкой хищника, держащего в когтях жертву и получающего от этого садистское удовольствие.
Херити узнал этот взгляд, так как уже страдал от него в предыдущих случаях. С тех пор как он взорвал бомбу на углу Графтон-стрит, Херити вел кроличье существование, обвиняемый теми, кто знал об его участии в этом деле, за то, что он «вызывал Божий гнев на головы всех нас». С начала эпидемии он жил в постоянном страхе из-за того, что его роль может стать общеизвестной.
С теми, кому он доверял, Херити протестовал: «Откуда я мог знать?» О'Доннел, который был территориальным командиром группы Херити, отказался принять его оправдания. Избрав Херити специальной мишенью, О'Доннел использовал любую возможность для терзания своей жертвы. Херити подозревал, что сейчас наступит нечто похуже, чем предыдущие наказания. Он попытался замкнуться в себе, сохраняя энергию для удобного для бегства случая. Это придавало ему более твердый, более собранный вид. Херити был одним из тех, кого называли «ладно скроенным», хотя Бог, сшивая субстанцию Херити, явно пользовался парой длинных игл наподобие ремесленника.
