имело значения, кроме поверхности; его моральный центр с годами размывался и ускользал. Задиристый диктатор и красноречивый банкир уже не казались такой противоположной парой, как в начале их дружбы, когда Ламонт только начинал свою карьеру под руководством Вудро Вильсона. Газета "Нью-Йорк Таймс" как-то сказала, что Ламонт "был человеком, который ненавидел, когда дружба заканчивалась". Его отношения с Муссолини, наоборот, подтвердили эту мысль.
Однако существовал еще один постоянный аспект участия Morgan в делах Италии - счет Ватикана, который процветал даже в условиях застоя в государственном бизнесе. Ламонт и другие партнеры Morgan давали рекомендации по портфелю ценных бумаг Фамми, который, в свою очередь, консультировал Ватикан по вопросам владения американскими ценными бумагами. В банке хранились папские ценные бумаги. (Фамми иногда неточно реагировал на сигналы с Уолл-стрит, посоветовав Ватикану в 1938 г. продать американские акции как раз в тот момент, когда Ламонт прислал обновленный отчет с призывом к их покупке. Тогда Ватикан набросился на американские акции, ожидая отмены Закона о нейтралитете, что вызвало бурный рост на Уолл-стрит). Суждения Моргана всегда принимались с уважением. Как сказал однажды Фамми Ламонту, "я надеюсь, что вы одобрите мою вышеприведенную аргументацию, поскольку не сомневаюсь, что она в значительной степени повлияла на решение, принятое Amministrazione Speciale della Santa Sede".
Для восстановления традиционных англо-итальянских отношений Ламонт проводил личную дипломатическую работу. Через свою подругу леди Астор в апреле 1938 г. он обратился к министру иностранных дел лорду Галифаксу, доказывая необходимость признания эфиопского завоевания как свершившегося факта. Его, видимо, не волновало, что передача Эфиопии Муссолини может придать ему сил. Тем временем Невилл Чемберлен направил свою свояченицу Айви - вдову сэра Остина Чемберлена - в Рим для переговоров со своим другом Муссолини в надежде отвлечь его от Гитлера. В начале 1938 г. британцы признали завоевание Италией Эфиопии в обмен на вывод итальянских войск из гражданской войны в Испании. Рассел Леффингвелл, осуждавший эфиопское вторжение как "хищническую войну", сказал Ламонту, что, по его мнению, Великобритания "бросает Эфиопию на съедение волкам". Британский дипломатический триумф оказался мимолетным: в 1939 г. Муссолини захватит Албанию и подпишет с нацистами "стальной пакт".
ГЛАВА 21. РАСТРАТЧИК
ЭМБИТТЕРИРОВАННЫЙ "Новым курсом", Джек Морган не старел изящно или счастливо и делил свое время между апатией и яростью. Он был одиноким человеком, так и не оправившимся от смерти жены. Он не женился снова и продолжал ухаживать за садами Джесси. На вечеринки в Gannochy Lodge он приглашал в качестве хозяйки сестру королевы-матери или какую-нибудь другую вдовствующую особу. Посещая регаты Йель-Гарвардского университета в своей лодке или просматривая библиотеку Моргана, он производил впечатление одинокого человека. Ощущение одиночества усиливалось грандиозностью окружающей обстановки. В Матиникок-Пойнт он жил один в доме на сорок пять комнат. Будучи вдовцом уже около десяти лет, он отказывался закрывать свои английские и американские поместья и не изменял ежегодному ритуалу, который предусматривал посещение лагеря Ункас в Адирондаках весной или Ганнохи-Лодж в августе. За непомерно высокую плату он содержал дворецких, домработниц, садовников, а также команду из пятидесяти человек на судне Corsair IV. Такая неизменная структура обеспечивала эмоциональное утешение и поддержку, но при этом растрачивала большую часть состояния, которое должно было достаться его наследникам.
Джек необычайно гордился своими внуками, которых к 1935 году у него было шестнадцать. Когда четырехлетний внук спросил, почему машинисты локомотивов подают свистки на переездах, Джек поручил поиск ответа дорогостоящим юристам компании Davis, Polk. При этом он часто казался внукам замкнутым и отстраненным. Раз в неделю он устраивал ужин для всей семьи в Матиникок-Пойнт. Он был чрезвычайно пунктуален, стоял у дверей, сверяясь с часами, и начинал точно по расписанию. Все жили в страхе опоздать. Когда он перевозил пятерых своих внуков через Атлантику на корабле "Корсар", он разрешал им читать или раскладывать пасьянсы, но не любил палубных игр. Если внутри он был чувствительным, то снаружи казался холодным и отстраненным.
Джек по-прежнему регулярно приходил в "Корнер", занимая свое место в дальнем конце двойного ряда столов с рулонными столешницами, под портретом Пьерпонта. Он был архаичной фигурой в мире, помешанном на реформах. Изменения и эксперименты были настолько чужды его натуре, что крах и депрессия не привели к эволюции его философии. В 1936 году он сформулировал свое деловое кредо следующим образом: "Делай свою работу; будь честен; держи свое слово; помогай, когда можешь; будь справедлив". Другая любимая поговорка: "Держи рот закрытым, а глаза и уши открытыми". На его философии не было следов потертостей времени, только мрачная вера в то, что при достаточном терпении и стойкости традиционные ценности восторжествуют.
Джек не общался с людьми, которые могли бы оспорить его взгляды. Он сказал председателю совета директоров U.S. Steel Майрону Тейлору, что не знает никого, кто бы выступал за принятие в 1935 г. закона Вагнера, санкционировавшего заключение коллективных договоров, и, вероятно, не знал. Так и не попытавшись расширить свой кругозор, он стал олицетворением стереотипа "экономического роялиста" Нового курса. В 1935 г. он впервые ввел личную экономию. Он сократил расходы на жизнь до 60 тыс. долл. в год и вдвое уменьшил свои взносы в церковь Святого Иоанна в Латтингтауне - церковь миллионеров, чье захоронение так щедро украшали партнеры Моргана. Такая экономия, если и была тяжела для Джека, все же оставляла ему немыслимо величественный для рядового гражданина образ жизни.
Слушания по делу "торговцев смертью", состоявшиеся в начале 1936 г., подтвердили подозрения Джека в том, что он является вечной мишенью демагогов, и привели его в состояние депрессии. Во время слушаний умер его друг король Георг V. Он написал своему британскому другу: "Смерть короля вызвала большое чувство печали как в нашей стране, так и в вашей". Словно непобедимые проклятия его дома, совместное напряжение и усталость от Пекоры и Ная оказали на Джека такое же воздействие, как слушания в Пуджо на Пьерпонта. В середине июня 1936 г. во время визита к сестре Джесси, миссис Стивен Кросби, в Массачусетс, у него случился первый сердечный приступ, осложнившийся тяжелым приступом неврита, из-за которого ему было трудно ходить.
Семья Морганов хотела перевезти его в Глен-Коув с минимальной оглаской, и он был перенесен на носилках в частный железнодорожный вагон. Его сыновья, Джуниус и Гарри, ждали его на станции Милл-Нек на Лонг-Айленде. Они беспокойно ходили по платформе, курили трубки, низко надвинув шляпы, стараясь отговорить фотографов от съемки. Когда поезд подъехал, Джек в синем шелковом халате и белом шарфе, увидев фотографов, опустил шторку на окне, и в нем
