Глаза Фаусты были закрыты. Пардальян не представлял, о чем она думает, но храбро продолжал:
— Брат Жак Клеман, сударыня, должен убить Генриха III. И это вы подталкиваете его к преступлению. Вот что мне известно. Итак, выслушайте же меня! От Жака Клемана, которого я заставил говорить, я узнал, как можно сюда войти; я узнал про его замысел, который на самом деле принадлежит вам. Я знаю этого монаха уже давно, сударыня. В его лице вы, смею уверить, имеете страшное орудие. Он преуспеет. Он заколет Валуа, после чего господин герцог де Гиз станет королем.
Он говорил медленно, так, как продвигаются шаг за шагом по незнакомой местности, где полно рытвин и оврагов.
— Что нужно, — продолжал он, — для того, чтобы Жаку Клеману удалось содеять задуманное?.. Надо, чтобы ему вернули свободу… Также надо, чтобы короля Генриха III не предупредили о том, что господин герцог де Гиз хочет его убить…
На этот раз удар был столь силен, что Фауста вздрогнула. Пардальян заметил это и облегченно вздохнул.
«Я начинаю верить в то, что еще не совсем мертв», — подумал он.
— Итак, — сказала Фауста, — монах признался вам, что хочет убить Генриха де Валуа?
— Разве я сказал это? Предположим, что я ошибся, ибо Жак Клеман мне ни в чем не признался. Я знаю только, что он должен убить короля ради славы герцога де Гиза, и, зная это, захватил его. Если я останусь цел и невредим, если вы согласитесь оказать мне одну милость, Жак Клеман будет освобожден и пойдет, куда захочет, и сделает, что захочет. Ибо какое мне дело до того, жив Валуа или мертв? Этот человек повинен в ужасных злодеяниях. Он явился причиной таких страданий, что однажды должен ответить за подлость и получить оплеуху, а может быть, и удар кинжалом. Это в порядке вещей. Жизнь или смерть Валуа не интересуют меня, но я утверждаю, что смерть короля интересует герцога де Гиза. Если Валуа не умрет немедленно, Гиз погиб. Он это знает. Вы это знаете. Жизнь Генриха III — это смерть де Гиза и ваша тоже!
Выслушав эту простую и угрожающую речь, столь четко сформулировавшую политические перипетии эпохи, Фауста поняла, что перед ней был человек не только выдающейся храбрости, но и чрезвычайно восприимчивого ума. Природа создает, возможно, лишь одного или двух людей, подобных Пардальяну, в течение века, словно упражняясь в совершенствовании своих творений.
Она вздохнула, подумав:
«Почему этого бедного дворянина, бездомного и бесприютного, не зовут герцогом де Гизом?..»
Посмотрев на собеседников — столь безмятежных и спокойных со стороны и прислушавшись к их взвешенным словам, никто бы не поверил, что душа женщины охвачена смятением, а мужчина может в любой момент пасть мертвым, если она подаст знак своим слугам.
— Итак, — говорил Пардальян, — зная совершенно точно, что Клеман был вооружен Гизом и вами, зная, что еще долго вы не сможете найти человека, способного так, как он, посмотреть в лицо королю и не ослепнуть при этом, способного одним движением руки изменить судьбы Франции, а также Церкви, я, Пардальян, захватил этого монаха. И если вы убьете меня, он умрет, как вы могли понять по обещанию, которое только что дал мне герцог Ангулемский. Монах умирает… Генрих III предупрежден, что Гиз хочет его убить. Поход В Шартр отменяется. Шествие не состоится. Валуа сумеет защитить себя. Гиз погиб, вы — тоже. Я понятно излагаю свои мысли?
Фауста, мертвенно бледная и внешне совершенно спокойная, страдала в эти мгновения так, как не страдала никогда. Душа ее рыдала, а сердце рвалось из груди. Она ненавидела этого человека, который не боялся ее, она ненавидела его яростной человеческой ненавистью. Это она-то, желавшая возвыситься над всем человечеством!.. И Фауста была готова броситься перед ним на колени, просить пощады, признать себя побежденной, пренебречь гордостью, вновь и вновь кричать о своей любви и о том, что она всего лишь женщина!..
— Чего вы хотите? — спросила она сурово.
— Очень мало; в обмен на свободу Жака Клемана, в обмен на клятву, которую я вам даю в том, что не попытаюсь сделать ничего, чтобы противостоять его планам, я прошу у вас жизнь и свободу для двух человек. Разве это много, чтобы заплатить за смерть короля?
— Двух человек? — спросила удивленная Фауста.
— Вот мы и добрались до главного, — сказал Пардальян. — Я сейчас объяснюсь, сударыня. Я не знаю этих двух человек. Их жизнь или смерть мне безразлична, как и смерть Валуа. Но вы видели совсем недавно юношу, который готов умертвить Жака Клемана, если со мной что-либо случится. Так вот, у этого юноши есть мать, которую зовут Мари Туше. В тот день, когда мой отец должен был подвергнуться пытке, эта женщина появилась в тюрьме и спасла его… и меня вместе с ним. Сын Мари Туше дорог мне, сударыня, дорог бесконечно! И вот посмотрите, как все просто: теперь я люблю тех же людей, которых любит мой юный друг, и испытываю горячую привязанность к бедной маленькой певице, которую вы хотели сжечь живьем… Вы следите за моими рассуждениями, сударыня?
— Да. Вы только что попросили у меня Виолетту. Но я не знаю, где она.
— Я только что попросил у вас, — сказал Пардальян, — жизнь отца Виолетты и еще одного несчастного; принц Фарнезе и мэтр Клод заточены здесь в вашем дворце, и приговорены к голодной смерти. Именно этим людям я смиренно прошу вернуть свободу.
Тут Фауста сделала для себя вывод, что кто-то из ее окружения предает ее. Как иначе мог Пардальян узнать, что Клод и Фарнезе находятся в ее доме? Она не соизволила задать себе вопрос, кто же был предателем. Только нечто вроде удивления посетило эту надменную душу, закованную в латы нечеловеческой гордыни.
— Итак, — сказала она голосом, в котором звучала странная кротость, — вы пришли сюда, чтобы дать себя убить, в надежде спасти двух человек, которых вы не знаете?
— Я думаю, вы ошибаетесь, сударыня, — сказал Пардальян. — Я действительно пришел, чтобы спасти этих двух людей, но я пришел не за тем, чтобы умереть, потому что, как я уже сказал, мне совершенно необходимо еще пожить. Я лишь предложил вам сделку, предполагая, что жизнь Жака Клемана, который в моей власти, для вас более драгоценна, чем жизнь Фарнезе и Клода. Или я ошибаюсь? — добавил он с неподдельной тревогой, столь неподдельной, что она могла бы показаться притворной любому другому человеку, кроме Фаусты.
— Вы не ошиблись, — сказала она серьезно. — И в доказательство я помилую этих двух человек, приговор которым вынес, однако, суд, чьи решения обжалованию не подлежат.
Пардальян остолбенел. Он не мог поверить, что наивная хитрость, к которой он только что прибег, могла иметь столь полный успех.
Во время странной беседы, которую мы только что описали, он постоянно был начеку, напряженно прислушиваясь к звукам внутри дворца; рука его готова была выхватить шпагу.
