Круг медленно сужался. Каждый из убийц, выставив вперед обнаженную шпагу, двигался по направлению к зияющей дыре. Казалось, они не замечают Пардальяна и даже не думают о нем. Этот маневр показался Пардальяну замечательным в своей простоте, ибо в какую бы сторону он ни повернулся, он обнаруживал у своей груди клинок. Сомнений не было: или он будет вскоре весь исколот шпагами, или, вынужденный отступать, сам прыгнет в темные воды Сены!
Все это Пардальян увидел и понял в течение двух секунд.
В то самое мгновение, когда статуи ожили и задвигались, он бросился вперед, чтоб вырваться из круга клинков, и нанес прямо перед собой два-три удара. На сей раз дрожь, порожденная ужасом, охватила его с головы до ног: он был уверен в том, что задел осаждавших его… что он смертельно ранил нескольких человек!.. Но никто из них не упал!..
Он понял, что все эти люди одеты в кольчуги, делавшие их тела недосегаемыми для ударов.
Тогда он взглянул на их лица. Так как нападавшие продвигались вперед невероятно медленно, ему хватило времени, чтобы рассмотреть их… Ужас проник ему в самое сердце, ибо он понял, что эти неподвижные лица, без единой морщины и лишенные всякого выражение, похожие на лица мертвецов, были масками! Нет, он не мог поразить эти зловещие статуи даже в лицо!
Шевалье бросил быстрый взгляд назад. Он был в трех шагах от квадратного отверстия, готового его принять. Во второй раз он бросился на них — молча, задыхаясь от тоски и безнадежности. И вновь отступил: никто из нападавших не получил даже царапины, а сам он был ранен в плечо из-за того, что защищала его всего лишь кираса из буйволиной кожи.
Он собрался с силами. Круг стальных клинков еще немного сжался… «Статуи» сделали два шага вперед и теперь окружали его двойным кольцом.
В это мгновение из таинственных глубин дворца раздалось погребальное пение, как если бы множество монахов или священников были собраны для того, чтобы исполнять «Dies irae» note 19. Одновременно с этим раздался колокольный звон, и завывания органа полились широкими волнами жалобной и грозной музыки.
Пардальяна охватила смертельная дрожь. Это его отпевали монахи, хотя он и был еще жив! Это Фауста, утонченная любительница фантастических мизансцен, заставила служить панихиду по живому человеку! Тогда разум Пардальяна сумел преодолеть страх! Он вдруг ощутил то страшное хладнокровие, ясность видения, способность молниеносно принимать решения, которые порой сопутствуют «приступам безумия».
В тот самый момент, когда шпаги вот-вот должны были его проткнуть, столкнуть в дыру, он нагнулся, съежился, а затем стремительно бросился вперед. Пардальян уподобился атакующему кабану, выставившему вперед клыки. Раздались два или три крика боли, два человека упали со вспоротыми кинжалом животами, ибо шевалье, не имея возможности поразить ни лица в масках, ни защищенные кольчугами груди, ухитрился напасть снизу. Через мгновение он был вне адского круга и, разом вскочив на ноги, добрался до угла комнаты и забился в него!..
Наступила минутная передышка, во время которой низкие голоса находившихся далеко монахов, завывание органа и звон колокола покрывали все прочие звуки.
Среди палачей наступило смятение. Потом один из них, несомненно, начальник, произнес сурово и коротко несколько слов. Тотчас же был проделан новый маневр. Быстро и молчаливо круг распался, нападающие перестроились и четырьмя рядами стали продвигаться в направлении угла, где прижимался к стене приговоренный к смерти.
В эту минуту Пардальян, дрожа всем телом, с нервами, натянутыми, как струны, что вот-вот лопнут, с пылающей головой, бросил вокруг взгляд хищного зверя, попавшего в ловушку. Он глубоко, хрипло вздохнул… В следующее мгновение он вложил свою шагу в ножны и схватил предмет, висевший на стене.
Эта комната, как мы уже сказали, служила для совершения казней. Здесь убивали тех, кого приговорил к смерти секретный суд. Это была комната палача… А поскольку это была комната палача, то везде, по всем стенам, были развешаны соответствующие орудия убийства: связки веревок, булава, тесаки, топоры…
Предмет, который схватил Пардальян, оказался булавой. Она представляла собой огромный железный шар, покрытый шипами и насаженный на рукоятку из шероховатого, едва обструганного дерева.
Итак, во время минутной передышки, убийцы перестроились для новой атаки.
Пардальян, сжимая в руке булаву, увидел, как они размеренным шагом двинулись на него. Толпа этих людей являла собой нечто похожее на чудовищного зверя, покрытого стальными иглами, и напоминала боевое построение древних фиванцев.
«Если я буду ждать, я умру», — сказал себе Пардальян. В то же мгновение он взялся за булаву обеими руками и пошел вперед!.. Не бросился, а именно пошел. Вид его в эту минуту был поистине угрожающим; гибкий и энергичный, он сделал три шага… И вот огромная булава поднялась, раскрутилась у него над головой, засвистела и обрушилась вниз. Раздались глухие удары, короткие стоны, похожие на стоны убиваемых животных… люди Фаусты один за другим падали с размозженными головами. Банду нападавших охватило ужасное смятение. Забыв про приказ молчать, они изрыгали проклятья, заглушаемые завыванием органа, похоронным звоном колокола и далекими голосами монахов, выводивших «Dies irae!»
Пардальян находился в центре обезумевшей шайки, которая крутилась вихрем, рычала, вопила, пыталась нанести ему смертельный удар… Но как можно было его поразить? Булава, страшная булава описывала круг смерти! Он стоял, расставив ноги, как если бы не сходил с этого места целую вечность — не произнося ни единого слова, с красноватым отблеском в глазах, вспыхивавших искрами сумасбродного смеха и торжествующей иронии. А над его головой не прекращалось однообразное и сокрушительное движение двух рук, управлявших булавой.
Шайка беспорядочно отступала. На полу лежало семь трупов. Во время этого безумного отступления несколько человек провалилось в дыру. Падая, они цеплялись один за другого и кричали предсмертным криком…
После этой атаки, которая продолжалась, возможно, всего минуту, Пардальян сам пошел вперед! Он шагал, не беспокоясь о том, куда нанести удар, оставляя возможность булаве самой выбирать жертвы среди неистово вопящих членов раздробленной, распавшейся, обезумевшей от ужаса банды!
Когда он добрался до противоположного конца комнаты, он обернулся и передохнул немного, опираясь на свою булаву. Пардальян был весь в поту, на губах его замер хрип, широкая грудь вздымалась от учащенного дыхания. Его бледное лицо было страшно, глаза метали молнии, ноздри раздувались, и смех, еле слышный и полубезумный, кривил его губы…
