Пройдет еще несколько дней, и мы узнаем автора этой "тактики".
Майор Пенчич, павелический командир, бывший офицер австрийской армии, изучавший тактику комитатчей в австро-германской войне, долго приглядывавшийся к советским партизанам, выработал этот новый прием: вечером окружить, чтобы не дать возможности уйти ночью. А на рассвете навязать бой и за большой летний день завершить полное уничтожение группы. По всему кольцу окружения курсировали немецкие танки. А впереди них лежали успевшие окопаться сплошные цепи вражеских солдат. Это было полное отсутствие шаблона. Я видел: маневр врага, не сделавшего еще ни одного выстрела, уже вызвал у наших ребят беспокойство.
14
Помощь пришла неожиданно и совсем не оттуда, откуда можно было ее ожидать. Еще в полдень, проснувшись, я сидел и под монотонное журчание "стрекозы" читал газету. Питание рации было на исходе: пришлось отказаться от сводки Совинформбюро. С той поры, как мы перемахнули кордон Галиции, не попадалась нам геббельсовская "Дас Райх". Вот почему я очень обрадовался, когда разведчики принесли "Львовские вiсти", - дрянную газетку, половину своих страниц уделявшую печатанию брачных объявлений и коммерческо-спекулянтских сделок. Номер был позавчерашний. На всю первую полосу огромными буквами красной краской, словно цирковые анонсы на заборе, были напечатаны три слова: "Немцы заняли Рим".
Дальше шло путаное сообщение, как и почему произошло это событие.
- Ось дала трещину, - подмигнул повеселевший по такому случаю Мыкола Москаленко.
Мы вчитывались в сообщения немецкой ставки. Унылым тоном описывалась неприступность "днепровского вала". У нас уж давно выработался верный способ толкования фашистских сообщений. Когда не было вестей с родины, то приходилось пользоваться фактами из уст врага, очищая их от ила и дерьма тупоголовой гитлеровской пропаганды.
Собравшись вместе, Ленкин, Кульбака, майор Дегтев, Войцехович, Сердюк оживленно комментировали эти новости.
Все сходились на одном - Адольфу приходится туго.
Газету давно бросили, и она валялась, забытая, на пне.
Спор только разгорался. Вежливо попросив разрешения у часового, ко мне подошел задержанный в лесу пожилой крестьянин. Такие люди во время наших "тихих" маршей бывали у нас ежедневно. Всех гражданских лиц, появляющихся вблизи нашей стоянки, мы вынуждены были задерживать. Иногда их бывало так много, что, не успев даже расспросить, мы за полчаса до марша отпускали узников на все четыре стороны.
И этот крестьянин на первый взгляд ничем не отличался от примелькавшихся нам за эти трудные дни западных мужичков.
Вышитая сорочка с шелковой ленточкой на шее, брыль, широкие "городские" шаровары, лычаки - искусно сделанные постолы - из сыромятной кожи. Седые виски, изморозь небритых щек, почти белые опущенные усы. Только совершенно черные, будто накрашенные брови нависали на глаза, скрывая их умный блеск. Взгляд его серых глаз привлек мое внимание лишь тогда, когда он сказал:
- Можно у товарища командира попросить газету?
Манера, с которой он приподнял брыль, ясно говорила, что передо мной не простой ровенский крестьянин.
Высокий с зализами лоб, на миг мелькнувший из-под брыля, усилил впечатление интеллигентности лица. Кивнув головой, я разрешил взять газету и отошел в сторону. Ничем не выдавая своего внимания, стал наблюдать.
- Определенно - интеллигент! - подтвердил мои наблюдения и начштаба Вася.
Об этом же говорила манера, с которой тот уселся на пень и ловко, профессионально, просматривал газету. Взгляд его бегал по шапкам, заголовкам, презрительная улыбка по случаю "исторического" извещения о том, что "немцы заняли Рим", мелькнула и скрылась в усах.
Затем, перекинув ногу на ногу и приблизив к газете близорукие глаза, он долго и внимательно читал.
Если бы не шелест ветра да шорох начавшей опадать листвы, можно бы подумать - сидит в глубоком кресле человек, вся жизнь которого прошла среди книг, журналов, карточек.
Но кто же он? Агроном, учитель, врач?
Почему, обращаясь ко мне с галицийски построенной фразой, он в то же время не называет меня паном-начальником?
Когда он сложил газету и с вежливым поклоном, в котором чувствовалось достоинство и не было ни тени холуйской лести, столь распространенной среди "европейски образованных" людей, отошел обратно к часовому, я подошел к нему. Разговор зашел о событиях дня, о которых мы прочитали во "Львовских вiстях".
Комментировал он их бегло, изредка сбиваясь в ответах, видимо желая быть понятным "восточному" украинцу. Я намеренно построил несколько фраз с нажимом на местный выговор.
Он впервые взглянул на меня исподлобья и настороженно. И сразу скрыл свою заинтересованность в густых бровях.
- А пан... выбачайте... товарищ командир, не из нашей стороны?
- Нет... почему же? Просто, кохаюсь в литературе... Изучал Франка, Кобылянскую, Стефаника...
- Ага... Цикаво, цикаво... - протянул он, разглаживая усы, и стал задавать мне вопросы по... западно-украинской литературе.
Отвечая ему, насколько мог точно и почти не слушая его поправок, я вскоре угадал профессию собеседника. Передо мной был преподаватель литературы.
- Гимназиальный профессор! - подтвердил он мою догадку. - Выкладаю также мовы: латыну, нимецку, польску и штуку, исторични заклады...
Когда же я спросил, почему мы встретились с ним здесь, вдали от города, он объяснил:
- Я живу здесь, на хуторе.
- Учите?
- Нет. Работаю лесником... За клапоть земли.
- Но вы же могли быть в фаворе, знаете немецкий язык...
- Я знаю мову Гейне, Лессинга, Фихте, Канта, Гете, но не знаю мовы Геббельса.
"Интересно! Говорит правду? Похоже... А если обманывает с таким честным взглядом... тогда это враг опасный. Такие, вероятно, и те... изощренные в обмане, натасканные на шпионаже, предательстве, отточившие националистическую фразеологию..."
- Товарищ командир замыслился?.. - говорит он ровным баритоном опытного педагога. - Я знаю о чем. Пан думает о том, что вот поймали мы петлюровца, або ж националиста?.. Пришел к нам в разведку. Пусти его - он сразу немца приведет... - и он печально махнул рукой. Правда?
Я не выдержал и засмеялся.
Он тоже улыбнулся просто и невесело.
- Угадал?
- Угадали. Не совсем, но почти угадали... Как же это вы так?
- Я внимательно приглядываюсь к людям, которые мне нравятся, - с грустью начал он свой рассказ. - Я не могу сказать, что я - коммунист. Нет. Все-таки воспитание наше псевдодемократическое...
- Или социал-демократическое? - поправил я его полушутяполусерьезно.
- Ну, пусть так, - не спорю. Но если бы вы сумели понять, как мне дороги ваши высокие идеалы. Они волнуют меня, и я не только умом умом и подавно, - а сердцем чувствую: правда на стороне ваших идей. Это самые прекрасные идеи человечества. Но...
- И все же нельзя без "но"?.. - сказал я с вежливой улыбкой, стараясь вызвать его на откровенный разговор.
- Не смейтесь. Я думаю, вам должно быть интересно, что думает о вас хотя бы вот такой эрзац-европеец, как я.
- Конечно. Извините. Вы сказали - но...
- Да, я сказал - но... Продолжаю... Но чистые идеи надо проводить и честными людьми. Когда ваши войска пришли и освободили нас, - здесь было ликование, - и он широким жестом обвел степь вокруг, над которой мерно журчала немецкая "стрекоза"-разведчик, - всеобщее ликование. Каждый радовался по-своему. Но радовались все...
- Почти все, - поправил я его.
- Да. Кроме будущих фашистов. Вам все это должно быть понятно...
- Конечно. Итак, каждый ликовал по-своему... - усилил я иронию, все вызывая его на откровенность.
- Да, одни - потому, что наконец Украина воссоединилась. Об этом мечтали и Франко, и Стефаник, и Кобылянская, и Коцюбинский. Многие наши лучшие люди. Это понятно и близко миллионам крестьян, столетия жившим то под австрийским цесарем, то под Шмиглой... Так звали наши мужики польского Рыдз-Смиглы...
- Другие? - подтолкнул я его вопросом.
- А другие ликовали, что наконец не надо будет ехать за товаром в Лодзь.
- А можно будет в Москву?
- Совершенно верно...
- Третьи?
- Третьи потому, что они русские, русины, украинцы. И не зная, что принесет им завтрашний день: под игом - говорили одни, под солнцем говорили другие...
- И все-таки?..
- Все-таки все верили, что этот день - день будущего, а не вчерашнего.
- Ну, а вы? Вы как? - поставил я ему вопрос в лоб.
- Я не выражал восторгов. Не носил цветов. Я думал. И понял, что я ждал этого дня всю жизнь. Пришло лучшее, прекрасное, о чем я не смел говорить даже любимым ученикам. Я сел за труды Ленина и Сталина. Я читал Конституцию и восторгался... А затем... Затем Наробраз прислал нового директора школы, она только что окончила педтехникум. Она приходила на мои уроки и пренебрежительно глядела на меня. Я вкладывал душу в свое дело... А затем говорила своей подруге, но так, чтобы я слышал: "Недорезанный буржуй"... Это я - недорезанный буржуй...
