— Значит, ты была беременна?! О Боже, почему я молчала столько лет?!.
— Не обвиняй себя ни в чем!
— Тесса, ты даже представить себе не можешь...
— Ламбали женились на кузинах, мама. Почему же...
Тесса не договорила, так как из спальни послышались голоса. Она подняла голову. Амелия подошла к двери, пытаясь понять, о чем говорят.
— Иди к Кингдону, — со вздохом сказала она. — Я не могу с тобой сегодня спорить об этических вопросах. Иди к нему.
6
Пиджак от вечернего костюма и черный галстук Кингдона лежали на разобранной постели, а сам он умывался в ванной. Когда пришла Тесса, он поднял на нее мокрое лицо и спросил:
— Как он?
— Я знаю, что с ним все будет хорошо.
— Возможно, — сказал Кингдон, снимая с вешалки полотенце. — Я, наверно, единственный из всех Ван Влитов, кто не цепляется за жизнь, как бульдог. Когда меня хватит удар, я сразу отдам концы.
Тесса открыла шкаф, достала халат и бросила его на спинку стула. Потом стала расстегивать на спине пуговицы своего вечернего платья. «Как только сниму платье, — подумала она, — этот вечер закончится».
Тесса не лукавила перед матерью. Она действительно была уверена в том, что именно Бад ее отец. У матери не было такой уверенности, а у Тессы была. И проистекала она из чистой интуиции, на которую Тесса полагалась всегда. Интуиция досталась ей от предков, которые много лет назад впервые увидели эти поросшие дикой горчицей просторы. Живя в своем мире, Тесса не знала сомнений. Они появлялись лишь тогда, когда она оказывалась лицом к лицу с цивилизацией, с реальной жизнью. Она была умна, но в своих решениях не руководствовалась разумом, а доверяла инстинктам.
Кингдон бросил полотенце и вышел из ванной.
— Почему из всех женщин в мире мой старик решил изнасиловать именно твою мать?
— Она же сказала, что он всегда любил ее.
— Интересный способ доказательства своих теплых чувств! Отец никогда не казался мне способным на такую дикость. Впрочем, что я, евнух, могу знать об этом?
«Ему больно, — подумала она. — Но я не могу помочь ему. Не сегодня». Ей вспомнились искаженные болью губы Бада, его белое неживое лицо. Она продолжала расстегивать на себе крепдешиновое вечернее платье.
— Итак, загадка вражды в семейке Ван Влитов перестала быть тайной, — проговорил Кингдон. — Гнев дяди Бада справедлив. Что ему было делать, когда он обо всем узнал? Бросить вызов моему папаше, достать из коробки испанские дуэльные пистолеты и стреляться с пятидесяти шагов? Или ты думаешь, что они попытались решить спор на кулаках? Отец крупнее, но дядя Бад был одержим праведным гневом и потому дрался бы за десятерых. И потом, он выглядит крепче.
— Дядя Три-Вэ не отец мне.
— Значит, ты все пропустила мимо ушей, — сказал Кингдон.
— Мама сказала, что это было у них всего лишь один раз. Этот раз ничего не значит.
— Ничего не значит? Мне показалось, что твоя мать не так в этом уверена. Да и дядя Бад, похоже, тоже кое в чем сомневался. Или, по-твоему, когда выгоняют из дома жену на восьмом месяце беременности, это ничего не значит? Лично мне кажется, что в этом можно усмотреть некоторый недостаток э-э... доверия, ты так не считаешь? — Он хмыкнул. — Как-то я рылся в старом хламе у нас на чердаке. И отыскал там ларчик с брачным свидетельством, выданным менее чем за шесть месяцев до моего появления на свет. Я спросил об этом у матери. Она устроила мне взбучку. Наверное, наказывала меня за грехи папаши. Надо же! Отец — охотник за женщинами! Что-то непохоже. Эта его вечная извиняющаяся улыбочка... Мне он всегда казался простаком. Но сегодня в его портрет внесли существенные изменения.
— Ненависть к нему ни к чему не приведет.
— Какая ненависть? Ты спутала с ненавистью мою сыновнюю привязанность.
Наконец она расстегнула последнюю пуговицу, и платье соскользнуло на пол.
— Ты этим только делаешь себе больно, — сказала она.
— Тема мужского достоинства членов семьи Ван Влитов вызвала интерес всей планеты.
— Ему даже дышать трудно. Каждый вздох дается с мучительной болью. Кингдон, он мой отец, а не дядя Три-Вэ.
— Тебе что, цыганка нагадала?
— Мне трудно объяснить. Просто я уверена.
— Магия? Кровные узы? — Он кивнул. — Впрочем, они существуют. Определенно! Иначе как бы я оказался в тот день на веранде отеля «Голливуд»? Почему я познакомился именно с тобой? В Лос-Анджелесе море девушек. Да, кровные узы — это не миф.
Она обернулась к нему. На ней была только длинная комбинация из малинового шелка.
— Кингдон, я знаю, как тебе больно. Но сегодня я не могу тебя утешать. Я думаю только об отце. Он лежит там раздавленный, словно на него наступил какой-то злой исполин.
— Ты, как всегда, права. К чему продолжать этот разговор? В древности на Гавайях короли всегда выбирали себе в жены родных сестер. То же самое и фараоны. Впрочем, я не буду апеллировать к древности. Мораль неизменна в пространстве и времени. Мы женаты и будем вместе, моя сестра, моя любимая...
— Кингдон, ты устал! Иди спать!
Он схватил ее за плечи.
— Вот именно, пойдем, — сказал он.
«Я не могу, — устало подумала она. — Сейчас не до того. Все мои мысли об отце. Как я могу заниматься любовью, когда отец так страдает? Это оскорбительно для него».
Она вся напряглась.
— Нет! Не сейчас!
— Что? А говорила: никаких сомнений!
— Дело не в этом.
— О? Именно сегодня ты даешь мне первый от ворот поворот. Будешь говорить, что это чистое совпадение?
— На его лице, Кингдон, уже лежит печать смерти. Они накачали его наркотиками. Лицо уже неживое. Но выражение страдания осталось.
— Чье лицо?
— Хватит, прошу тебя!
— Чье? — жестко переспросил он.
— Лицо моего отца и твоего дяди.
Он, прищурившись, взглянул на нее. За весь вечер он не выпил ни рюмки, но глаза у него были красные, как у пьяного. Он спросил:
— Я тебе отвратителен?
— Я люблю тебя.
— А я тебя. В этом нет никаких сомнений.
— Не надо, Кингдон. Не в сомнениях дело... Просто я всегда была так близка с отцом... Прошу тебя, не сегодня.
— Свадебный пир окончен! Пришло время брачной ночи!
Он рывком спустил с ее плеч бретельки комбинации. Они порвались. Одной рукой он крепко обнял ее за талию, другой за плечи. Голова ее запрокинулась. Он целовал ее, размыкая своими губами ее губы. Застонав, он стал осыпать поцелуями ее шею, подталкивая к постели. Они упали на покрывало. Он придавил ее своим телом. Кингдон был так же дик и неистов, как и в тот первый раз в отеле «Дель Коронадо». Она прижала его голову к своей груди. Испугавшись самой себя, она попыталась вызвать в сознании измученное, неживое лицо отца, но его образ смутно витал где-то вдалеке... Она неосознанно стала отвечать на поцелуи и ласки Кингдона. Он взял ее руку и, прижав к своему грубому шраму на ноге, прошептал:
