Войны не должно было быть. Хрущев совершенно определенно высказался на этот счет в ходе встречи с польским лидером Владиславом Гомулкой в ноябре 1958 года, разъясняя суть своего берлинского ультиматума. Он признал, правда: «Конечно, возникнет напряженность, будет блокада. Они могут попытаться испытать нас на прочность. В любом случае от нас потребуется максимум хладнокровия». Для чего Хрущев придумал все это? Не в последнюю очередь для того, чтобы показать себя более твердым орешком, чем его недавно низвергнутые соперники по советскому руководству. Но главная его цель, как он сформулировал ее в разговоре с Гомулкой, заключалась в том, чтобы добиться международного признания ГДР.
Цель Аденауэра была прямо противоположной: любыми путями воспрепятствовать такому признанию. Он понимал, что если контроль над путями доступа в Западный Берлин будет в одностороннем порядке передан властям ГДР, как об этом говорилось в хрущевском ультиматуме, то западным державам, да и самой ФРГ придется иметь дело напрямую с восточными немцами. Это будет означать признание ГДР де-факто. Отсюда, по логике Аденауэра, всего шаг до ее признания де-юре. Но если это случится, то, согласно доктрине Хальштейна, Федеративная Республика должна будет разорвать отношения со своими союзниками по НАТО — ситуация совершенно нелепая, как признавал и сам Аденауэр.
Парижская сессия совета НАТО, состоявшаяся в декабре 1958 года, поддержала жесткую линию Аденауэра. Однако в заключительной фразе коммюнике говорилось о том, что западные державы, «как и ранее, выражают готовность обсудить вопрос» — имелся в виду вопрос, поставленный Хрущевым, — о необходимости изменения статус-кво в Берлине. Это давало Хрущеву желанную зацепку. 10 января 1959 года Советы разослали ноты правительствам всех стран, участвовавших в войне против Германии, с предложением созыва конференции на уровне глав правительств либо в крайнем случае на уровне министров иностранных дел для обсуждения германской проблемы во всех ее аспектах. К нотам был приложен проект мирного договора, который с германской стороны, как предполагалось, мог быть подписан представителями обоих германских государств либо германской «конфедерации». Имелось в виду, что затем для Германии открывался бы путь к объединению — как стране, которая заняла бы нейтральную позицию между двумя противостоящими блоками.
Новая нота поставила Аденауэра в трудное положение. Он не мог допустить, чтобы его рассматривали как препятствие на пути переговоров между Востоком и Западом. С другой стороны, он не хотел никакого соглашения между западными союзниками и Советами, тем более на тех условиях, которые содержались в советской ноте. Вопрос был в том, на кого он может опереться, отстаивая такую свою позицию. Наименее надежными в этом отношении ему представлялись англичане, и в этом он был абсолютно прав. Отношение Лондона к канцлеру достаточно точно суммировал посол Стил: «Аденауэр в плохой форме; он быстро дряхлеет, что сказывается в его импульсивных реакциях: то он ультрафранкофил и продеголлевец, то наоборот».
Макмиллан, как представляется, был во власти иллюзии, что Аденауэр к нему лично питает некую симпатию. Если таковая и была, то от нее ничего не осталось после того, как 3 февраля посол Стил вручил канцлеру личное послание английского премьера, в котором тот с гордостью сообщал, что в ближайшее время намеревается нанести визит в СССР. В этом послании не упоминалось о том, что английская сторона и не подумала проконсультироваться с союзниками относительно этого проекта и что, соответственно, нет никакой единой позиции Запада по отношению к предстоящим в Москве переговорам, но Аденауэру нетрудно было об этом догадаться.
Чувства, которые испытал Аденауэр, получив это послание, можно определить как смесь бешенства и презрения. Он был взбешен, поскольку подозревал, что Макмиллан уже готовит почву для признания ГДР де-факто. Он испытывал презрение по поводу лицемерия премьера, который пытался внушить, что визит носит-де чисто «информационный» характер, тогда как на деле преследовал цель улучшить рейтинг консерваторов накануне очередных парламентских выборов. Когда он в разговоре с Хейсом посетовал на коварство англичан, тот не смог удержаться от едкого замечания: кому-кому, но только не Аденауэру становиться в позу и осуждать кого бы то ни было за беззастенчивое использование избирательных технологий. У его собеседника хватило чувства юмора, чтобы оценить меткость этой реплики, — он рассмеялся.
Американцы? Так случилось, что как раз тогда, когда Макмиллан готовился отбыть в Москву, свой последний в жизни тур но западноевропейским столицам совершал американский госсекретарь Джон Фостер Даллес. Незадолго до этого ему делали операцию по удалению грыжи, во время которой выяснилось, что ранее считавшаяся излеченной злокачественная опухоль дала рецидив. Встречая Даллеса во время его визита в Бонн, Аденауэр был поражен, насколько сильно он изменился: перед ним был раковый больной на последней стадии заболевания. Канцлер сразу понял, что это, по всей видимости, их последняя встреча.
Атмосфера самой этой встречи была достаточно мрачной. В противоположность Макмиллану Даллес пребывал в самом воинственном настроении. Он даже говорил о возможности ядерной войны в случае, если Советы не отзовут свой ультиматум. Аденауэр использовал все свое красноречие, чтобы привести Даллеса в чувство, разумно обращая его внимание на то, что ни Англия, ни Франция не пойдут на столь рискованное предприятие, а Соединенные Штаты при всей своей мощи не смогут вести такую войну в одиночку. Однако Даллес игнорировал эти аргументы. Как отметил в своем дневнике Кроне, он был «за ультражесткость». Дело выглядело так, что успокоительный прогноз, данный Хрущевым Гомулке, мог вполне оказаться неверным.
Для Аденауэра все это было чревато самыми серьезными последствиями. Угроза ядерной войны, ставшая вдруг актуальной, ставила его в незавидное положение. С одной стороны, он понимал, что Германия не переживет ядерного столкновения, которое разыгралось бы на ее территории, с другой — как католик и ярый антикоммунист, он просто не представлял себе иного выхода, кроме самого решительного сопротивления советским требованиям.
Помимо всего прочего, вопрос о том, на кого можно положиться, так и оставался без ответа. Англичане явно занимались умиротворительством: Аденауэру оставалось только негодовать по поводу московского паломничества Макмиллана, который в своей потешной белой меховой шапке пытался там изображать из себя великого миротворца. С другой стороны, американцы были не лучше: умирающий Даллес был явно настроен на то, чтобы прихватить с собой на тот свет все человечество. Оставалась третья кандидатура на роль верного и надежного союзника — генерал де Голль, который только что был избран президентом новой, Пятой республики.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
