она и удалилась с таким достоинством, что Гарп был глубоко тронут.
Могучая, грозного вида женщина вдруг оказалась одна перед микрофоном. Аудитория, затаив дыхание, ждала. Гарп почувствовал, что соседка сзади вновь положила руку ему на плечо; потом эта рука дрогнула, а может, женщина даже нарочно толкнула его. Глядя на крупные руки Роберты, спокойно сложенные у нее на коленях, Гарп сообразил, что рука, лежащая у него на плече, наверняка очень маленькая.
Могучая женщина явно хотела что-то сказать, и аудитория терпеливо ждала. Хотя ждать, видимо, пришлось бы до бесконечности. Хорошо зная эту особу, Роберта встала рядом с Гарпом и принялась хлопать в ладоши, аплодируя этой большой, как скала, женщине и ее странному, точно зачарованному молчанию перед микрофоном. К аплодисментам Роберты присоединились и другие, в том числе и Гарп, хотя он понятия не имел, зачем это делает.
— Она из джеймсианок, — шепнула Гарпу Роберта. — Она не может ничего сказать.
Тем не менее этой женщине удалось пронять аудиторию одним лишь своим полным боли, страдальческим лицом. Она открыла рот и шевелила губами, словно пела, но из ее уст не вылетало ни звука. Гарпу почудилось даже, что он видит ее язык, варварски отрезанный под корень. Он помнил, как его мать поддерживала их — этих безумиц. Дженни, когда кто-нибудь из них являлся к ней в дом, прямо-таки окутывала бедняжку лаской и вниманием. Однако в конце концов и Дженни призналась, что не одобряет того, что они с собой сделали, — призналась, возможно, только Гарпу. «Они превращают себя в жертв обстоятельств, — сказала тогда Дженни, — ведь когда то же самое делают с ними мужчины, они негодуют. Почему бы им в знак протеста не принять, скажем, обет молчания? Или никогда не открывать рта в присутствии мужчин? Это же просто нелогично: уродовать себя, чтобы насолить кому-то другому».
Но теперь и Гарп, растроганный трагедией этой безумной женщины, что стояла перед огромной аудиторией, впервые осознал, что в этом массовом уродовании самих себя есть какой-то смысл, — насильственное и нелогичное, это уродование, как ничто другое, отражало тяжкие душевные, а не физические страдания. «Мне действительно очень больно», — говорило огромное лицо женщины на трибуне, и его, Гарпа, слезы, бегущие ручьем, застилали это лицо.
Но тут маленькая рука, лежавшая у него на плече, так сильно стиснула его, что Гарпу стало больно; он опомнился — мужчина на ритуальном собрании женщин! — и обернулся. За ним сидела молодая женщина с усталым лицом, которое тоже показалось ему смутно знакомым.
— А я тебя знаю! — шепнула она ему, но тон у нее при этом был отнюдь не радостный.
Роберта предупреждала его, чтобы он здесь даже рта не открывал и ни в коем случае не пытался ни с кем говорить. И он знал, как справиться с этой проблемой. Молча покачал головой и вытащил из нагрудного кармашка блокнот, довольно-таки помятый от напора фальшивой груди; потом выудил из своей дурацкой сумочки карандаш. Острые, точно птичьи когти, пальцы женщины впились в его плечо, словно она боялась, что он от нее убежит.
«Привет! Я — джеймсианка!» — нацарапал Гарп в блокноте, оторвал листок и передал молодой женщине. Она его даже не взяла.
— Черта с два! — сказала она ему. — Ты — Т.С. Гарп!
Слово «Гарп» прозвучало точно рык неведомого зверя в тиши застывшего в страдании зала, все еще находившегося под влиянием безмолвно замершей перед микрофоном огромной джеймсианки. Роберта Маддун тотчас обернулась, встревожено глядя на молодую женщину: она ее в жизни не видала.
— Я не знаю, кто эта твоя большая подружка, — сообщила Гарпу молодая женщина, — но ты — Т.С. Гарп. Понятия не имею, где ты раздобыл свой ублюдочный парик и здоровенные сиськи, но я бы тебя где угодно узнала. Ты ни капельки не изменился с тех пор, как трахал мою сестру — и до смерти дотрахал! — заявила она, и Гарп наконец сообразил, кто эта его врагиня: самая младшая из выводка Перси. Бейнбридж! Маленькая Пух, Бедняжка Пух, которая носила подгузники, когда у нее кажется, уже и менструации начались; да и сейчас, Гарп мог поклясться, она частенько к ним прибегала!
Гарп внимательно посмотрел на Бейнбридж Перси; сейчас у него сиськи и вправду были раз в пять больше, чем у нее. Бедняжка Пух никогда не отличалась привлекательностью: одежда и прическа в стиле «унисекс», черты лица ни изящные, ни грубые — никакие. Пух Перси была в армейской рубашке с сержантскими нашивками и предвыборным значком той женщины, которая надеялась стать новым губернатором штата Нью-Гэмпшир. И только тут Гарп осознал, что на пост губернатора претендовала именно Салли Девлин! Интересно, подумал он, неужели она выиграла?
— Привет, Пух, — сказал Гарп и увидел, как она поморщилась: еще бы, давнее ненавистное прозвище, и совершенно ясно, больше ее так никто не зовет! — Извини, Бейнбридж, просто вырвалось по старой памяти, — пробормотал Гарп, но становиться друзьями было слишком поздно. С дружбой они опоздали на долгие годы — с того самого вечера, когда Гарп откусил ухо Бонкерсу и изнасиловал Куши в изоляторе Стиринг-скул, хотя по-настоящему она никогда ему не нравилась и он не пришел ни на ее свадьбу, ни на ее похороны.
Каким бы тяжким ни было обвинение против Гарпа в данную минуту, когда он, казалось, воплощал в себе всю отвратительную половину населения планеты, Пух Перси думала о другом: она наконец-то поймала своего личного врага — о, наконец-то!
Теплая большая рука Роберты слегка коснулась спины Гарпа, и ее густой голос прогудел ему в самое ухо:
— Убирайся отсюда, да поскорее, только ни слова не говори!
— В наши ряды прокрался мужчина! — завопила, нарушив печальную тишину аудитории, Бейнбридж Перси. Ее вопль заставил даже вконец расстроенную джеймсианку, все еще стоявшую на трибуне, издать какой-то тихий невнятный звук — может быть, она просто кашлянула. — Здесь мужчина! — снова завопила проклятая Пух. — Это Т.С. Гарп! Здесь Гарп! — тявкала она.
Роберта пыталась вытащить Гарпа в проход. Когда-то «крепкий орешек» отличался редкостным умением блокировать противника, а затем передавать мяч или принимать пас от другого игрока, но сейчас даже такая знаменитость, как Роберта Малдун, была не в состоянии удержать напор этих женщин.
— Прошу вас, пожалуйста, простите нас! — твердила Роберта. — Это же его мать, поймите, наконец! Он ее единственный сын.
А она — моя единственная мать! — думал Гарп, пробираясь к выходу под прикрытием Роберты и чувствуя, как острые, словно бритва, ногти Пух Перси царапают ему лицо. Пух стащила с него парик, но он рванул его к себе и прижал к
