а за спиной у них плескалось целое море женщин, плавно разливаясь по рядам, по проходам между рядами и свободному пространству у дальней стены аудитории, где никаких сидений не было; те же, кто не искал сидячих мест, поскольку не собирался задерживаться надолго, и пришел, только чтобы выразить покойной свое почтение, медленной вереницей втекали в одну дверь и столь же медленно вытекали в другую. Казалось, большая часть аудитории, заполненная сидящими, — это открытый гроб Дженни Филдз, мимо которого в торжественном молчании проходят эти скорбящие о ней женщины.
Гарпу, разумеется, казалось, что «открытый гроб» именно он, и все эти женщины рассматривают его бледное лицо, желтоватый оттенок его кожи и абсурдный, почти карнавальный костюм.
Вполне возможно, Роберта вырядила его так в отместку за то, что он чуть ли не силой увязался с нею, а может, за то, что он жестоко, хотя и невольно, намекнул на состав ее хромосом. Она одела Гарпа в дешевый комбинезон бирюзового цвета (того же, что и грузовик Орена Рэта), с золотой молнией, тянувшейся от горла до промежности. В бедрах костюмчик был Гарпу явно широковат, зато фальшивый бюст, выбранный Робертой, вызывающе торчал, оттопыривая клапаны карманов, а вредная молния отъезжала куда-то в сторону и грозила в любой момент разойтись.
— Ну и видок у тебя! — сказала Гарпу Роберта.
— Скотина ты, Роберта! — прошипел в ответ Гарп.
Бретельки огромного фальшивого бюстгальтера непривычно врезались в плечи, но стоило Гарпу заметить, что кто-то из женщин на него смотрит, по всей видимости пытаясь определить его половую принадлежность, как он демонстративно поворачивался к ней боком, старательно выпячивая свою «грудь» и, как ему казалось, снимая тем все возможные сомнения.
Парик, выбранный все той же Робертой, внушал Гарпу гораздо меньше уверенности: это были пышно взбитые медового цвета волосы типичной шлюхи. Вдобавок под этим париком собственная его голова страшно чесалась.
На шее у него красовался кокетливый шарфик зеленого цвета.
От пудры смуглое лицо Гарпа приобрело несколько болезненный, серовато-желтый оттенок, однако Роберта сказала, что иначе невозможно скрыть густую щетину у него на щеках. Его тонковатые губы были щедро накрашены вишневой помадой, но он все время облизывал их и в итоге совершенно размазал помаду в углу рта.
— У тебя такой вид, словно ты только что целовался, — «успокоила» Роберта.
Хотя Гарпу было холодновато, Роберта не позволила ему надеть спортивную куртку — плечи в ней казались слишком широкими. На ноги он натянул высокие, до колена, сапоги из мерзкой синтетики вишневого цвета; по словам Роберты, под цвет помады. Увидев свое отражение в одной из витрин, Гарп сообщил Роберте, что выглядит как несовершеннолетняя проститутка.
— Как стареющая несовершеннолетняя проститутка, — поправила его Роберта. Но потом поправилась сама: — Ты выглядишь как самая настоящая женщина, Гарп. Может быть, не обладающая достаточно хорошим вкусом, но все-таки как женщина!
Итак, Гарп ерзал на сиденье в битком набитой женщинами аудитории и нервно крутил дурацкие веревочки, украшавшие нелепую плетеную сумочку с восточным орнаментом, в которую едва поместился его бумажник. А настоящую одежду Гарпа, его истинное обличье, Роберта Малдун спрятала в большую спортивную сумку, которую носила через плечо.
— Это Хортон-Джонс, — прошептала Роберта, указывая на худую женщину с ястребиным носом, которая что-то гнусаво вещала с кафедры, по-птичьи склоняя набок голову. Речь у нее была на редкость сухая, явно заготовленная заранее.
Гарп понятия не имел, кто такая Хортон-Джонс; он пожал плечами, продолжая терпеть это скучнейшее действо. Речи выступавших весьма разнились — от страстных политических призывов к объединению до печальных, даже лирических, исполненных искренней боли личных воспоминаний о Дженни Филдз. Аудитория не знала, то ли аплодировать, то ли молиться, то ли громко выражать одобрение, то ли молчать и мрачно кивать головой в знак согласия. Обстановка одновременно была похожа и на оплакивание покойника, и на страстный митинг наконец-то собравшихся вместе единомышленников, вполне готовых затем в марше двинуться дальше, и Гарпу такое желание представлялось вполне естественным, ибо соответствовало как личности его матери, так и смутному понятию «женское движение».
— А это Салли Девлин, — прошептала Роберта. Женщина, поднимавшаяся на трибуну, показалась Гарпу не только очень приятной и неглупой, но и смутно знакомой. И он сразу ощутил потребность как-то от нее защититься. Не имея в виду ничего дурного и исключительно из желания поддразнить Роберту, он прошептал:
— А ножки у нее неплохие!
— Да уж получше, чем у тебя, — сказала Роберта и больно ущипнула его за бедро своими сильными пальцами, один из которых, насколько знал Гарп, был неоднократно сломан, еще когда Роберта играла за футбольную команду «Филадельфия Иглз».
Салли Девлин обвела зал своими ласковыми печальными очами, словно делая безмолвное замечание школьникам, которые не только не слушают учительницу, но и сидеть спокойно не могут.
— На самом деле этому бессмысленному убийству нет прощения! — тихо сказала Салли Девлин. — Но Дженни Филдз помогала стольким несчастным вновь стать личностями, она была так терпелива и великодушна с женщинами, попавшими в беду, что любая из нас, которой кто-то помогал в трудную минуту, должна всей душой страдать из-за того, что случилось с Дженни Филдз.
И в эти мгновения Гарп действительно страдал всей душой; и по залу тоже пронесся единодушный вздох, и единодушное рыдание вырвалось из груди сотен женщин. Рядом сотрясались от плача широченные плечи Роберты. Он вдруг почувствовал, как рука женщины, сидевшей прямо за ним, стиснула его плечо, прямо-таки вцепилась в его ужасный бирюзовый комбинезон. Интересно, подумал он, а вдруг она даст мне пощечину за то, что я явился сюда в таком неподобающе оскорбительном наряде? Однако женщина вскоре убрала руку и ничего ему не сказала. Возможно, ей просто требовалась поддержка. И Гарп понял, что в эти мгновения все они чувствуют себя родными сестрами.
Он поднял глаза, чтобы вновь посмотреть на Салли Девлин, но сквозь пелену слез не мог ясно ее рассмотреть, хотя слышал вполне отчетливо: она рыдала! Громко, искренне, пронзительно вскрикивая порой! Она пыталась вернуться к своему выступлению, однако никак не могла справиться с собой и отыскать на странице нужное место; страницы речи в ее дрожащей руке так шуршали, что было слышно в микрофон. Какая-то могучая женщина, которую Гарп, кажется, видел раньше в качестве одной из телохранительниц матери, хотела помочь Салли Девлин сойти с трибуны, но та вовсе не собиралась уходить.
— Я не хотела плакать, — смущенно сказала она, все еще утирая слезы и судорожно всхлипывая. — Мне нужно кое-что сказать вам. — Однако голос совершенно ее не слушался. — Черт побери! Никак не могу с собой справиться, — сказала
