Любой правильный язык, Иван, должен быть беспредметен, чтобы работала чистая мысль, не загрязненная соприкосновением с вещами-субстанциями материального мира. Так письменная зафиксированная речь намного более информативна и технологична по сравнению с устными рассуждениями краснобаев. Глянешь по писаному, напечатанному, и сразу их красноречивая дурь тебе ясна бывает…
Учитель задумался, чем и воспользовался его ехидный ученик, невинно спросивший:
— Фил Олегыч, а почему бы вам самому книжку не написать?
Иронию воспитатель уловил, понял, что заехал совсем не туда, сказал не то, чего хотел, и потому удрученно развел руками:
— Мозгов и у. е., умственных единиц мериканьских, не хватат мне, Иван…
Чему-чему, а вот такому самокритичному заявлению наставника его воспитанник не смог поверить:
— Нехорошо смеяться над маленькими, Фил Олегыч!
— А ты что, брат ты мой, думаешь, я большой и умный? Побольше и поумнее меня иные люди найдутся.
Каюсь, банальности и трюизмы с важным видом изрекаю. Занудой становлюсь. Наверное, старею…
Я вот что хотел тебе сказать и заодно спросить: теперь ты понял, вьюнош, разницу между чистой мыслью и переводом, когда тебе не надо за каждым словом в карман, в словарь лезть?
— Ну вы скажете, Фил Олегыч! Мы ведь и раньше друг друга на английском понимали. И здесь, на ранчо у грэнди Бармица, мне понятно, о чем мне говорят по-английски и по-испански. Я им в ответ их же словами. Причем тут перевод?
— Ну ты, Иван, у нас исполин филологической мысли. Не обижайся, я серьезно говорю.
Со мной в детстве точно так же было. Как меня спрашивали, так я и отвечал. Хотя не верил, если мне говорили, будто на клетке слона написано «буйвол».
Ни людям, ни буквам доверять нельзя. Но только смыслу и духу высказанного. Тому, что скрыто, или подразумевается.
Еще лучше разумно верить в неизреченное, идеальное… В то, чего ни в глупой сказке сказать, ни умным пером-стилусом описать и на клавиатуре не набрать…
От дальнейших высокопарных рассуждений Филиппа отвлек и спас мобильник. Пришедшее сообщение не позволило ему воспарить духом к философским вершинам и позорно свалиться оттуда. Потому что его воспитанник явно затосковал и мечтал: вот бы ему поскорее избавиться от занудствующего воспитателя.
— Ладненько, Вань, потом как-нибудь договорим. Вижу: хочешь к «Дюне» вернуться. Ноу проблемс. Валяй.
Мне письмо на малую родину давненько пора сочинить, срочно и урочно, длинное-длинное.
— Насте?
— Кому же еще?
Филипп не так-то уж очень цинично обманул маленького Ваню. Стыд-позор, но Насте он примерно как с неделю не писал. В то же время эсэмэска пришла к нему от Вероники. Притом с кодом орденского приоритета.
К трейлеру Сан Саныча он прискакал во весь опор, выжав из Карамаза недурной карьер. Пришлось мерина вываживать на берегу озера, давая ему остыть.
— Ты, глупое животное, откуда те соображать, что мне нужно? Небось эмпатия срабатывает, да? Скотина, своим галопом всю седалище отбил. Иноходец, из рака ноги…
Смысл речей Филиппа для Карамаза оставался темным. Но ласковые интонации коняшке были, несомненно, по нраву. Тем более кусок хлеба, посыпанный солью…
Да и в осмысленности своенравных людских поступков можно засомневаться.
— Привет, братец! Тебе чего, Фил, соли на хвост насыпали? Примчался, будто угорелый на пожар.
— Ты же вызвала по орденскому коду!
— Так это я от полноты чувств шаблон отправила. Лень было новый текст набирать, шифровать… Думала, сообразишь: после обеда сообщу тебе радостную весть.
На арматоров и возмутительно пустоголовых девиц не обижаются. Бешеная скачка по жаре, галопом не в счет. Поэтому Филипп недовольно хмыкнул и тактично промолчал.
— Сейчас ты мне все простишь, милый. Отныне ты имеешь невиданную вовеки вещь. Гордись своим арматором и моим бесподобным предвосхищением…
Филипп не мог поверить собственным глазам. Прежде мутный грязный сапфир, подвергнутый Вероникой вторичной теургической огранке, будучи помещенным в рукоять Регула, опять обрел удивительную небесно-голубую прозрачность. Сверх того, внутри драгоценного камня заиграла множеством сверкающих лучей ультрамариновая игольчатая звездочка.
— Сапфир небесного ясновидения нечасто удается получить в комбинации с клинком, рыцарь Филипп, — прокомментировала свершившееся диво арматор Вероника. — Ваш меч Регул, сударь мой, произвольно видоизменил апотропей, трансформировав его в мультипликатор оружейной прекогниции. Кто как, а я бы не рискнула выступить против такого вот клинка с каким-либо сорок раз сверхрациональным холодным оружием в руках…
Ей же ей, Фил! Я ж тебе говорила: рыцарь-адепт Рандольфо круто работал с артефактами. Ума не приложу, какими еще синтагмами и парадигмами старик Альберини мог зарядить этот меч.
В моем предзнании я твой Регул вообще не локализую. Думается, только уровень адепта позволяет его хоть как-то обозначить во времени-пространстве.
Меч парирует и наносит удары из будущего. Каков у него конкретный временной лаг, откуда и куда он смещается, доступно одному вам рыцарь-неофит Филипп…
Инквизитор Филипп осторожно взял меч из рук арматора. Он стремился понять, каким же тонким изысканным инструментом с течением веков и тысячелетий стал этот тяжелый древнеримский гладий, ныне подобный невидимому невооруженным глазом скальпелю, чье предназначение — микрохирургические операции.
Понимание к инквизитору пришло мгновенно вместе с уверенностью в благодатных свойствах обоюдоострого меча, лишь формой отчасти напоминающего древнеримский гладий. Им действительно можно отражать нападение, наносить колющие и рубящие удары. Но зачем?
Инквизитор провел левой рукой по эбеновым ножнам, прикоснулся к лучезарному сапфиру в навершии рукояти и ощутил, что сквозь радостно-торжественный тон арматора Вероники, помимо ее воли выходит наружу, сквозит плохо скрытая ревнивая зависть.
Не к лицу кавалерственной даме-зелоту так ошибаться…
Регул оказывается совсем иным оружием в вышних. Ибо он есть феноменально и содержательно меч духовный не от века и не от мира сего. Такова идеальная сущность рыцарского клинка, по праву обретенного наследником-неофитом на вершине горы. В истинной горней мудрости он был оставлен там на хранение не рыцарем-адептом Рандольфо, также прекрасно понимавшим существо данного теургического орудия, но достославным архонтом Гаем Юнием Регулом Альберином…
Отрешившись от ипостаси инквизитора, рыцарь Филипп прочувственно поблагодарил арматора Веронику. Объяснять ей он ничего не объяснял. Незачем, если в том он не видел маломальской ситуативной необходимости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
