class="p1">— Сколько их было?
— Трое… И все в масках…
— Какие маски?
— Вроде шапочек с прорезями для глаз.
— Так… — Евлентьев оглянулся, поставил на место перевернутую табуретку, закрыл дверцу кухонного шкафчика, сдвинул ногой в сторону осколки разбитой тарелки. — Когда это было?
— Часа через два после того, как ты уехал.
— Значит, я уже был на месте… Хорошо. Чего хотели?
— Они требовали деньги… Доллары.
— Сумму называли?
— Да… Пятьдесят тысяч.
— А ты?
— Я сказала, что они ошиблись адресом, что таких денег я никогда не видела даже в чужих руках.
— Так, — сказал Евлентьев и сел на табуретку.
— Ты что–нибудь понимаешь? — Анастасия все еще дрожала от перенесенных волнений.
— Да, думаю, что понимаю.
Значит, Самохин решил в это утро перестрелять кучу зайцев Убрать банкира, шлепнуть меня, вернуть деньги, а в понедельник легко и празднично, с улыбкой на устах, войти в свой кабинет, сесть в кожаное кресло и двинуться по жизни дальше…
Напрасно ты так, Гена, напрасно. Если выживет банкир, дай Бог ему здоровья, если сегодня я вылечу в солнечную Грецию, то твои планы явно нарушатся. А оттуда ему можно будет позвонить, поинтересоваться… За ним должок, вот о чем нужно помнить — за ним хороший такой должок. Иначе я просто вынужден буду начать охоту уже за ним, за лучшим своим другом, за кормильцем и поильцем…
— Мы никуда не поедем? — спросила Анастасия, глядя на Евлентьева заплаканными глазами. Слезы были даже на стеклах ее очков, и видела она Евлентьева скорее всего смазанным и расплывчатым.
— Да, мы никуда не поедем, — твердо сказал Евлентьев. — Мы полетим. Рейсом Москва–Афины… Сегодня. И в самолете нас угостят чем–нибудь. Мы выпьем и немного расслабимся. Нам обоим не помешает немного расслабиться. А вино будет называться «Афродита»… Или «Венера»… Какая разница!
— А деньги? Деньги они унесли с собой?
— Может быть, они что–то с собой и унесли, но не деньги, — усмехнулся Евлентьев. — Ладно… Суши глаза, собирайся, а мне нужно на минутку забежать к художникам…
— Ты не будешь там пить?
— Не буду, — твердо сказал Евлентьев. — Мы же договорились — выпьем в самолете.
…Самолет греческой авиакомпании оторвался от взлетной полосы Шереметьевского аэропорта точно по расписанию и взял курс на Афины. Он приземлился через три часа, когда в Афинах наступила ночь и город был залит золотистым светом фонарей. Они манили и обещали праздник.
Когда Евлентьев и Анастасия ступили на трап, в лицо им ударила теплая волна южного ночного воздуха. Они подхватили свои сумки и легко сбежали на разогретый за день бетон аэропорта…
Наверное, все так и было бы, все так и случилось бы, если бы не одно маленькое обстоятельство — если бы Евлентьев действительно воспользовался приглашением охранника и добрался до Москвы на «Мерседесе». Но это показалось ему рискованным, да и совесть не позволила — ехать в одной машине с умирающим человеком, которого он же только что и расстрелял…
Не смог Евлентьев так поступить, не смог.
А напрасно.
Когда они с охранником выволокли обмякшее тело банкира к Минскому шоссе, в глаза ему бросился сиротливо стоящий в отдалении зеленый «жигуленок», ключи от которого минут пятнадцать назад он вынул из кармана мертвеца, рядом с которым валялась клетчатая кепка. И он легковесно, озорно подумал, что неплохо бы ему вернуться в Москву, добраться хотя бы до первого метро на этом «жигуленке». А кроме того, в нем могут оказаться забавные находки, подтверждающие участие Самохина во всех происшедших событиях.
И Евлентьев, махнув рукой умчавшемуся к горизонту «Мерседесу», направился к «жигуленку». Ключи действительно были от него. Евлентьев сел, осмотрелся, вставил ключ в замок зажигания, мотор тут же завелся. Машина была в хорошем состоянии. Но, едва он проехал сотню метров, раздался мощный взрыв который просто разметал машину на куски рваного дымящегося металла. Гаишники, которые вскорости осматривали место происшествия, не смогли даже сразу установить — ехал ли в машине один человек было ли их двое или несколько.
Получилось так, что Евлентьев поменялся смертью с лысым мужиком в клетчатой кепке — тот принял его смерть в лесу, а Евлентьеву достался взрыв, от которого должна была погибнуть клетчатая кепка.
Подъехавший кран стащил с проезжей части остатки «жигуленка» с тлеющими еще колесами, столкнул на обочину искореженные взрывом куски металла. Собравшиеся было машины разъехались. Движение на Минском шоссе продолжалось, и мало кто из водителей успевал обратить внимание на слабый дымок, который поднимался над останками машины и таял в осеннем воздухе.
Была суббота, и машины в основном шли из Москвы, на природу, к свежему воздуху, к белым грибам которых высыпало в этом сентябре неожиданно, ошарашивающе много.
А Самохин, как и предполагал Евлентьев еще пpи жизни, в понедельник утром вошел в свой кабинет легко и свободно, будто сбросив с себя непосильную тяжесть.
Его стол, диван, ковер на полу — все было залито сентябрьским солнцем. Красавица секретарша, придя на пятнадцать минут раньше, распахнула большое окно, и свежий воздух наполнил просторный кабинет. Самохин уже знал суть событий, случившихся в субботу, и, хотя не все произошло, как он предполагал, основные его планы не нарушились, все получилось, как он и хотел, а некоторые подробности… Так ли уж они важны, если сбывается главное. День его был удачным, клиенты вели себя в высшей степени пристойно, секретарша во второй половине дня отвезла от его банка цветы в больницу, где раненый банкир, не приходя в сознание, продолжал бороться за свою жизнь. Впрочем, боролся не столько он сколько лучшие травматологи Москвы. Привлеченные чудовищным гонораром, они пытались вытащить его с того света, где он уже пребывал, где уже стоял одной ногой и, похоже, возвращаться в этот подлый и суетный мир не намеревался.
Вечером Самохин вернулся домой, оживленный, бодрый, даже веселый. День, несмотря на невероятную насыщенность, не утомил его. Охранник распахнул дверцу роскошной машины, проследил, чтобы никто не испортил настроение шефу, и бесшумно выехал со двора. А Самохин поднялся на второй этаж, потом, так же легко, на третий этаж. И в тот момент, когда он уже шагнул к двери своей квартиры, намереваясь позвонить долгим, протяжным, привычным для домашних звонком, с площадки четвертого этажа тяжело и бесшумно спустился амбал и сказал гудящим, будто с трудом сдерживающим непомерную силу голосом:
— А вот и я…
С этими словами он вынул из–под мышки короткий черный автомат с длинным рожком и спокойно разрядил его весь в грудь Самохина. Пуля входила за пулей, разрывая внутренности, кроша кости, вспарывая вены, а автомат, снабженный неимоверным количеством патронов,
