Настойчивость Сильвана, его предложение, будущность Франи: все это бродило в ее бедной, размечтавшейся голове, неясно и неопределенно. Она хотела помочь и не смела, потому что знала, как ротмистр не любил тайн, как чуждался интриг и хотел, чтобы каждый поступок имел свидетелем людей и солнце и мог быть объяснен прямо, громко и без стыда. Идти против его воли было небезопасно, к тому же она не знала хорошо, что подумает обо всем этом Франя; по возвращении домой первым делом ее было поспешить в комнату своей питомицы с тайной, которая уже мучила ее.
Она села на сундучок, против Франи, и, откашлявшись, начала:
— Какой был отличный вечер, моя душка!
Но по глазам ее видно было, что она хотела говорить вовсе не о вечере.
— Где же ты это была, Бжозося?
— Ходила, сердце мое, на пасеку, но не роятся… и, возвращаясь…
— Должно быть, что-нибудь случилось, что ты запоздала?
— Представь себе; но…
Она остановилась, поглядывая на Франю.
— Может быть, лучше не говорить: ты сейчас выболтаешь отцу.
— Что же это, милая Бжозося, что? Я ничего не скажу. Верно, болезнь на пасеке?
— Вот еще! Болезнь у меня в голове! Не скажешь отцу?
— Если не хочешь, не скажу. Утащили пчел?
— А у нее только пчелы в голове! Если бы ты знала, что я встретилась и говорила… отгадай с кем?
— Если ты заставляешь меня отгадывать, — разумеется, с графом.
— Словно ты была там! Видишь, вот что скажу тебе: меня не обманешь; Богом тебе клянусь, он в тебя влюблен.
Франя немного покраснела, потому что и самая равнодушнейшая не останется равнодушной к такому известию и услышать это первый раз приятно; да и Франя представляла себе любовь Сильвана совсем не тем, чем была она на самом деле.
— Неужели! Он в меня! Это не может быть, Бжозося! Граф, в такую, как я, шляхтяночку…
— Вот видишь, если я что говорю, так непременно и есть; кабы вы слушались меня, но с упрямыми не совладаешь. Отец твой все портит. Если бы ты хотела, Франя, если бы сердце говорило тебе… можно бы что-нибудь сделать и без ^тца… Ну, признайся мне, любишь ты его? Ну, скажи!
Франя опять зарумянилась, словно яблочко, засмеялась, закрыла личико, потом задумалась, потом стала шептать что-то, обрывая кружево на платке, так что ничего не было слышно; наконец, когда Бжозовская стала сильнее приставать к ней, она села подле нее на стул и почти на ухо сказала ей:
— Что ты называешь, Бжозося, любить?
— Это отлично! Притворяешься ты, Франя, что ли?
— Нисколько не притворяюсь, но послушай, Бжозося. Я прочла несколько книжек, которые давали мне из Кудростава; там как-то странно описывают любовь; и видишь…
— Но говори же, сердце мое, определительнее, какое же отношение имеют книжки к графу?
— Выслушай меня со вниманием! — шептала Франя. — Я люблю и этого, и этого, и этого, и тот кажется мне красивым, и тот хорош, и этот интересный, и другой: но чтобы ставить кого-нибудь выше других и о нем больше тосковать и мечтать, — этого нет!
— Как это возможно! — воскликнула Бжозовская, ломая руки в совершенном ужасе.
— Кто меня занимает, я люблю смотреть на него, посмеяться с ним, но не грущу, не таю по нем. А кто полюбит, так должно быть… не правда ли?
— Но разве это возможно?
— Разве же я стала бы лгать перед тобой? — ответила Франя.
Бжозовская сильно задумалась, понюхала табаку, утерла нос, оттолкнула любимого кота и, покачивая головой, спросила:
— А кто же, черт возьми, нравится тебе, если не он?
— Разве я говорю, что он мне не нравится?
— Но я была уверена, что ты только об нем и думаешь?
— Нет, Бжозося! Скажу тебе даже искреннюю правду — иногда, иногда… он кажется мне даже смешон…
— Он! Он! — крикнула, вскакивая, наставница.
— Смейтесь надо мной, если хотите, чем же я виновата?
— Ведь уж правду сказать, пан Яц из Завиловой гораздо красивее его и если говорит, есть что послушать, потому что в словах видна душа; и однако ж, и тот не вскружит мне голову…
— Ну, так уж я не знаю, кто тебе понравится, — сказала печально Бжозовская, — видно, это уже не суждено, что ли? Но карты не могут соврать… Бывает это иногда, что у человека долго не лежит к кому-нибудь сердце и потом вдруг…
— Может быть, если б я ближе узнала его.
— А тут отец и этому мешает!
— Отец знает, что делает, Бжозося!
— Между нами будь сказано, — старый брюзга и трус. Что бы тут было дурного — позволить ему бывать в доме?
— Отец знает, что из этого ничего не может выйти.
— Вот в этом-то и ошибается, потому что молодой человек врезался по уши; он бы сегодня женился.
— Но отец…
— Э! Отцы всегда потом благословляют…
— Я бы хотела лучше прежде, чем потом…
Бжозовская пожала плечами и ничего уже больше не сказала, а Франя, хоть и любопытно ей было знать, что говорил Сильван, не расспрашивала, зная, что все равно Бжозовская позже выболтает.
Верно, однако ж, то, что девушка всю ночь мечтала, думала, сочиняла разные чудеса; Бжозовская также мечтала; а граф уже радовался победе и заранее смеялся над шляхтичем.
— Что бы ты сказала, — обратился в тот самый день граф Сигизмунд-Август Дендера к своей дочери, — если бы пан Фару-рей захотел искать твоей руки и объяснил бы уже свое желание?
Казалось отцу, что он сообщает дочери большую новость, и он заранее. рассчитывал на ее глубокое размышление; но каково же было его удивление, когда молодая девушка без малейшего замешательства, спокойно и смело ответила ему:
— О, об этом надо бы подумать!
— Правда, — прибавил поспешно граф, предупреждая возражения, — человек он уже не первой молодости.
— Даже не второй, — заметила хладнокровно Цеся, — но что же это значит?
— Милый, хорошо образован, хорошей фамилии, много видел свет и богат…
— В самом ли деле так богат, как говорят? — спросила Цеся.
— Действительно. Я справлялся и знаю положительно; прежнее имение разорено несколько, это правда, но еще хорошо и с новым наследством составит три миллиона чистого дохода, не считая движимости… Одного отличнейшего серебра насчитывают у него на двести тысяч…
Цеся задумалась; конечно, ей хотелось бы при этих миллионах другого мужа; но и у Фарурея были свои хорошие стороны. Как старик, он должен же был заплатить чем-нибудь за свою старость, должен бы сделать запись, исполнять прихоти, предупреждать и, наконец, скорей, чем другой, мог уволить от своей особы. Граф все это предвидел и, обогащая Цесю, рассчитывал, что скоро она будет
