свободна и богата, что может выйти за какого-нибудь бедного князька; а между тем отец, конечно, управлял бы имением… К несчастью, расчеты эти опирались главнейшим образом на лета и здоровье Фарурея; а нет ничего невернее жизни человеческой: чаще всего гибнут те сами, кто приготовляется извлечь выгоду из чужой смерти. Смерть-плутовка строит самые неожиданные штуки, словно ее это забавляет…
Сильван был также очень за этот брак; была за него тайно и мать, хотя для поддержания своего характера она сопротивлялась слегка, доказывая, что не следует приносить дитя в жертву денежным расчетам.
Цеся между тем, словно первый, явно предлагающий ей руку, послужит патентом ее развития и зрелости, сильно заважничала, приняла решительный тон и, казалось, глубоко задумалась. Она немножко любила Вацлава, но это, по ее убеждениям, не мешало ей идти замуж за старика: между любовью и самопожертвованием и жизнью свободной и богатой — выбор был не труден при ее воспитании и примерах; она решительно не колебалась. Но собираясь выйти за старика, хотела она только, чтобы он был очень стар, и заботливо допрашивала, действительно ли ему столько лет, сколько говорят, и столько ли у него имения?
Отец, ожидавший противоречия и готовившийся к борьбе, удивился, увидя ее совершенно готовою и предупреждающею его желания.
— Умна, — сказал он про себя, — не по летам, не по летам! Не была бы моей дочерью! Что за рассудительность, какое здоровое соображение! И нет еще двадцати лет! И воспитана в деревне!! Ворочать будет светом, лишь бы глянула туда…
С другого посещения уже очевидно было, что Фарурей, принимаемый необыкновенно радушно всеми, и особенно Цесею, увязнет по уши и позволит оседлать себя. Старик, приписывая это торжество личным своим достоинствам, безукоризненному тону, остроумию, поддельной своей молодости и парижскому лоску, осчастливленный до безумия, рассыпался перед Цесей в таких страстных объяснениях, что свидетели этой потехи едва могли удержаться от смеха. Цеся острила с ним; восхищала его находчивостью, веселостью и тоном, каких в такой молодой девушке он и найти не надеялся. Старый селадон не хотел во всем этом видеть очевидной испорченности и бездушия.
После третьего или четвертого посещения Фарурей обезумел совершенно, отупел и готов был и себя, и все, что имел, отдать чародейке. Граф смотрел и не видел; графиня незаметно помогала, охая против жертвы; Сильван, в надежде легкого способа занимать деньги у будущего свояка, льстил ему, сделался его приятелем и обходился с ним ловко, как с равным.
Ничто не могло льстить старику больше. Вследствие этой комедии, Фарурей вообразил себе, что он, должно быть, в самом деле помолодел, что лета его никому не известны, а долгое отсутствие может сбить расчеты по календарю. Словно двадцатилетний мальчишка, он готов был на страшнейшие жертвы, лишь бы поставить на своем, лишь бы получить руку обожаемой Цеси.
Цеся, полусмеясь, полуплача, глядела на будущность: посреди этой картины неотступно являлся Вацлав, печальный, молчаливый и тихий. Без него не могла обойтись она; напрасно отгоняла его, наконец сказала сама себе: «Будет с нами, у нас, со мной! Но захочет ли ob, когда ты станешь женой старика, продавшись ему так гнусно? — спрашивал внутренний голос. — Должен! — говорила она. — Я велю, и он придет!»
После победы над Фаруреем, она уже ни в чем не сомневалась, хотя победа тут была нетрудна; но первое торжество дает всегда такую смелость, такое самодовольствие! А это было первое торжество, на которое глядели люди.
Как ни был Фарурей смешон своими притязаниями на молодость, с другой стороны, он являлся личностью необыкновенною, потому что у нас все, что хоть потерлось о чужое, что побывало за границей, что возвращается пропитанное чужеземщиною, кажется высшим и совершеннейшим.
Трунили над ним немного, но ему подражали: его экипажи, лошади, упряжки, платье, устройство дома служили образцом для других и особенно для молодежи. Фарурей, добрый товарищ, любил окружать себя молодыми людьми, давал балики, был циником и разыгрывал роль юноши, несмотря на подагру и бесчисленное множество ревматизмов, с удальством и необыкновенною живостью.
В соседстве, хоть из зависти и смеялись над ним, все досадовали, что такая прекрасная партия достанется гордой, холодной, насмешливой, несносной графине. Сколько еще юнейших барышень готовы были посвятить себя счастью старого развратника. Увы! Нынче даже у самых молоденьких барышень, которые бы в прежние времена за все сокровища света не вышли бы замуж за старика, одно желание — найти богатого и разбитого параличом старикашку и подороже продать себя. Сердца нет! Есть только голова и расчет, являющийся в пятнадцать лет, когда должно было бы биться только одно сердце!!
Цеся с каждым днем приобретала большее и большее влияние. Это восхищало родителей, а Сильван в силу этого занимал каждую неделю деньги у Фарурея, жалуясь ему на скупость отца и потребности молодости.
Между тем Сигизмунд-Август Дендера путался все больше и больше в дела, усиливаясь надуть всех своим богатством и независимостью, которые исчезли. На самом деле не везло ему страшно, но никто не мог упрекнуть его: с необыкновенною аккуратностью уплачивались проценты и требуемые капиталы, давались шумные балы, дом был блистательнее прежнего. Именины, новый год, масленица праздновались прежде шумно, теперь число приглашенных увеличилось, являлась отличная музыка, разные затеи и пиры изумляли своим великолепием. Кредиторы задумались, остолбенели: не понимали, что это делается; когда же было конфисковано имение Сломницкое и роскошь не уменьшалась, когда граф являлся точно с таким же веселым лицом, толковал о спекуляциях, платил без всяких затруднений и не только не жался, но держал себя еще величественнее, стали говорить, что у него тайно хранятся в банках деньги. Те даже, кто знал его лучше, как Смолинский, озадаченные его дерзостью, не верили своим глазам и усомнились в грозящем ему разорении.
Сильван, занятый своей будущей добычей, поспешил в Вульки и явился туда в назначенное время для переговоров с Бжозовской, заранее приготовив подарок, который считал необходимо нужным Для приобретения ее расположения. Но» последний разговор с Фра-ней сильно изменил убеждения Бжозовской и заставил ее задуматься: уже она стала допускать, что питомица ее не любила графа, а уговаривать она не умела. Она надеялась только на то, что франя полюбит, что графство и богатство, при молодости и красивом лице, должны тронуть ее сердце.
Отправляясь в лес, Бжозовская положила себе непременно выспросить молодого графа о его дальнейших намерениях: не хочет ли он жениться тотчас; в непорочной простоте души своей не понимала она никакой другой интриги, кроме такой, которая сближала бы к вечному соединению. И в то время, как Сильван спешил
