Внезапно она услышала, как обитая сукном дверь со скрипом открылась и вновь захлопнулась за ее спиной, впустив на мгновение громкий смех и крики из гостиной. Затем кто-то начал подниматься по ступенькам, намного увереннее, чем это делала она.
Стараясь не шуметь, Фоби сняла туфли и торопливо пошла по узкому коридору ко второму лестничному пролету. Задержалась у двери, которая вела на главную площадку, и услышала за ней протяжный голос Селвина, говорившего: «Иди сюда, моя маленькая служанка», сопровождаемый вскриками и хихиканьем.
Помолившись, чтобы ее преследователь подумал, что она ушла через эту дверь, Фоби открыла ее и побежала вверх по ступенькам, с ужасом прислушиваясь, как некоторые из них скрипели у нее под ногами, словно деревья во время бури.
Теперь медленные и уверенные шаги доносились с первой лестничной площадки.
Фоби снова двинулась вперед, но застыла на месте, когда шаги за спиной стихли. Ее сердце неистово колотилось, она часто дышала, обливаясь холодным потом.
Это нелепо, твердо сказала она себе. Это всего лишь игра. Небольшое развлечение. Но когда заскрипели ступеньки второго пролета лестницы, она чуть не вскрикнула. На этом этаже находились чердачные помещения, в некоторых из них был недостаточно надежный пол. Фоби хорошо это знала, потому что она пряталась здесь бесчисленное количество раз, чтобы поплакать или избежать постоянных насмешек сестер Ситон. Она пошла на ощупь вдоль стены и поднялась еще на пару ступенек, прежде чем проскользнуть в комнату по правой стороне. У противоположной стены нащупала дверь в другую маленькую комнату, которая наверняка когда-то принадлежала бедному слуге.
Шаги доносились уже со второй лестничной площадки.
Фоби бросилась вперед, чтобы спрятаться в углу.
Когда она протянула руку к дальней стене, ее пальцы коснулись теплой кожи чьей-то руки. Через секунду чья-то ладонь крепко зажала ее рот. Кто-то грубо привлек ее к себе.
Пытаясь закричать, Фоби неожиданно почувствовала, как в ее кожу впились сотни маленьких жемчужин, и немного расслабилась, сообразив, что это была Саския.
— Тише! — прошипела она. — Он может нас услышать.
Фоби кивнула, и Саския отпустила ее. Они стояли в полной тишине несколько бесконечных минут. Вскоре глаза Фоби достаточно привыкли к темноте, чтобы различить очертания плеч Саскии, блеск светлых волос и мерцание жемчужин в стальном свете, который проникал в комнату через увитое плющом окно.
Некоторое время шаги слышались на лестничной площадке, затем они приблизились и снова отдалились.
— Думаю, он ушел, — выдохнула Саския. — Никто не знает дом так хорошо, чтобы найти эту комнату.
— Значит, ты не убийца? — прошептала Фоби, прислоняясь к стене.
— Конечно нет, черт возьми! — огрызнулась Саския, зажигая сигарету. Ее лицо на мгновение осветилось маленьким язычком пламени. Темные глаза смотрели с тревогой и волнением. — Осталось ждать совсем недолго.
— Я тоже думаю, что через минуту кого-нибудь убьют. — Фоби подошла к окну и посмотрела во двор.
— Я говорила не об этом. Я говорила о Феликсе.
Фоби прижалась щекой к оконному стеклу и сделала глубокий вдох.
— Прости меня, Саския, — тихо сказала она. — Я не буду этого делать.
— Что?
— Я знаю, что ты никогда не простишь меня, но я просто не могу так поступить. Я люблю его.
Фоби слышала, как царапали стену жемчужины, когда Саския медленно опускалась по стене на пол, пока ее колени не коснулись груди.
— Я же сказала, что все расскажу прессе, Фоби. — Она прерывисто дышала. — И я это сделаю.
— Все уже и так известно, — вздохнула Фоби. — Нашу историю напечатают в «Ньюз» независимо от того, как я сейчас поступлю. Мне рассказала Жоржет. Но я не собираюсь оскорблять его несправедливой ложью в присутствии друзей.
— Черт! — В отчаянии и полном крушении своих надежд Саския ударила каблуками в пол.
— Я люблю его, Саския. Поверь, я ненавижу себя за то, что мне приходится так поступить с тобой, но я люблю его.
— Знаю. И я тоже его люблю.
— Мне так не кажется, — прошептала Фоби. — Ты любишь то, что он когда-то для тебя делал, как ты себя с ним чувствовала, как все завидовали твоей красоте и счастью, когда ты была вместе с ним. А потом ты почувствовала себя жалкой и ничтожной. Ты не любила его — умного, сложного, дерзкого, эгоистичного, ранимого мужчину. Ты любила его умение делать тебя счастливой, а это несправедливо. Это не любовь, Саския. Это терапия.
— Я обожала его! — с яростным негодованием взвыла Саския. — Я была одержима им, не думала ни о чем, кроме него.
— Кого? — Фоби повернулась к ней. — Великолепного мужчину-модель, который принадлежит к сливкам общества и окружен любовью женщин? Человека, которого забрасывают приглашениями на вечеринки и телефонными номерами? Того, кто почти все получает бесплатно и использует свою кредитную карточку лишь для того, чтобы открыть банку кока-колы? Мужчину, который божественно занимается любовью, осыпает тебя подарками и без конца говорит, что он от тебя без ума? Об этом человеке ты писала мне в Новую Зеландию, Саския.
— Он действительно такой, — пробормотала она. — Ты знаешь, что он такой.
Не обратив внимания на ее слова, Фоби продолжила:
— Или ты любишь испорченного человека, который пережил тяжелое детство, у которого нет цели и направления в жизни, а есть только ужасные родители, почти ненормальный брат и друзья-нахлебники? Ты действительно любишь человека, у которого никогда не было приличной работы, а единственно долгие отношения у него со святыми и ковриком у двери? Человека, который всю свою жизнь борется с нелепой, уродливой неспособностью доверять людям? Это Феликс, которого я люблю, Саския. Несмотря на все его вопиющие пороки, я достаточно сумасшедшая, чтобы принять его. И я на самом деле не думаю, что ты знала этого человека. А если ты действительно разглядела его, то он не достаточно тебе понравился, чтобы завязать с ним дружбу. Поэтому ты считала его невероятно сексуальным и обаятельным донжуаном, ум и характер которого не глубже лужи.
— Как ты смеешь? — злобно выдохнула Саския. — Как ты смеешь говорить об этом на основе своего короткого, грязного пребывания с ним? Как ты смеешь предполагать, что я не люблю Феликса?
— Потому что я думаю, что ты не сможешь забыть его, пока не поймешь это, — прошептала Фоби. — Потому что мне кажется, что твои чувства — тогда и сейчас — намного разрушительнее, опаснее и мучительнее любви. Можешь мне не верить, но я действительно беспокоюсь за тебя. Я видела, как ты пыталась покончить с собой, вскрывая вены в ванной, напиваясь до умопомрачения, а теперь изнуряешь себя голодом, и я не могу смотреть на то, что ты с собой делаешь, Саския. Это делает не Феликс, это делаешь ты. Больше никто. Ты должна понять это.
