ориентировался. Он правильно оценивал роль каждой группировки, что она может дать, чем может быть полезна и чем может угрожать.
Он с вызывающим пренебрежением относился к князьям, офицерам, чиновникам. В душе, вероятно, он не раз ухмылялся, когда эти высокопоставленные люди наперегонки бросались принять у него из рук кумган, чтобы нести его до уборной, а затем ждали там, пока он закончит, чтобы отнести обратно этот кувшин. Он знал, что за этими людьми нет реальной силы, что он им больше нужен, чем они ему.
Абу Муслим Атаев
Зато с большой осторожностью относился к Социалистической группе и всегда взвешивал каждый шаг по отношению к ней. В них он видел непримиримых врагов, способных сопротивляться и имеющих реальную силу, если не сейчас, то в перспективе.
К Южному Дагестану он относился без особой надежды. Его он ни во что не ставил. Свои главные надежды он возлагал на Нагорный Дагестан, главным образом на аварские племена. Только их одних он считал своей реальной силой и, как показала история, не ошибся.
Главные борющиеся силы. Нажмуддин и Абу Муслим Атаев
Нажмуддин был, однако, при всем своем уме и учености человеком крайне строптивым, своенравным. Личные мотивы у него вообще играли главную роль и сильно мешали делу борьбы. Весьма характерна для Нажмуддина история с Абу Муслимом Атаевым.
Атаев служил в дагестанском полку офицером и был на стороне контрреволюции. Он перешел к социалистам исключительно из-за ссоры с Алихановым. Никакой перемены убеждений и взглядов у него в это время не произошло. Ссора его с Алихановым произошла тоже по личному поводу. Он приехал в Хунзах с приказом от добровольческого генерала Эрдели принять от Алиханова крепость, т. к. Алиханову добровольцы не доверяли. Алиханов, однако, отказался сдать ему крепость, говоря, что он не считает нужным и возможным сдавать крепость добровольцам, т. к. и крепость, и оружие принадлежат Дагестану.
Али Хаджи Акушинский
«Если же ты это делаешь для Дагестана, а не для добровольцев, то пожалуйста, оставайся. Хочешь, ты будешь начальником, я помощником или наоборот, но сыновья мои останутся на своих постах, ибо они защищают Дагестан и его свободу».
Несмотря на такую ясную постановку вопроса, Атаев вы принял это как личное оскорбление, как недоверие, выраженное ему открыто. Тем временем сообщение между Хунзахом и Шурой прекратилось. Атаев возвращаться в лагерь добровольцев опасался, т. к. подозревал, что там сторонники Алиханова уже донесли, что он близкий родственник Хизроева. Так он и остался у красных, сформировал небольшой отряд и с ним пошел в Темир-Хан-Шуру.
В Темир-Хан-Шуру он вошел с погонами и снял их только в самом городе около дома Даидбекова, когда узнал, что город находится в руках красных. Ну а если бы он находился в руках белых, он сохранил бы погоны и сказал бы: «Вот я отряд привел».
Зная все это очень хорошо, я во время последнего восстания, когда Атаев сидел в Хунзахе, несколько раз пытался увидеться с ним. Мне все верилось, что мы можем с ним договориться и прекратить борьбу, т. к. она была тяжела для обеих сторон и ничего хорошего не обещала. Я послал к нему его мать и просил его выйти из крепости, чтобы поговорить со мной. Но он пригласил меня в крепость. Я туда, конечно, не мог пойти, т. к., если бы даже Атаев все сделал и даже умер бы, он не сумел бы гарнизону помешать расправиться со мной.
После этой неудачи Джамал Гоцатлинский предложил мне привлечь Атаева на нашу сторону.
– У нас с ним нет споров, – говорил он, – его двоюродные братья наши лучшие друзья. Он из-за Кайтмаза ушел. Если бы ему и его людям ничего не было бы за службу у большевиков, то мы могли бы привлечь его. Ты переговори с имамом».
Я имел по этому поводу беседу с Нажмуддином, и вот что он мне сказал:
– Атаева ожидает шариатский суд. Он способствовал убийству Джамала Чупанова (правильно Саадулы Чупанова, зятя Нажмуддина. – Ред.), и я как родственник последнего потребую возмездия. Кроме того, он уничтожил всю мою баранту. Пускай его убьют, как убили Чупанова.
– Ну, – ответил я ему, – так ты сам его и лови. Я тебе его ловить не буду. И на нашу сторону привлекать не буду.
С тем мы расстались, и я это дело бросил. Но я уверен, что не будь Нажмуддин таким строптивым, Атаева мы смогли бы переманить на нашу сторону.
Главные борющиеся силы. Нажмуддин и духовенство
Нельзя сказать, чтобы Нажмуддин был умнее и ученее всех в Дагестане. Многие ученые считали себя значительно выше, чем Нажмуддин. Были среди них такие, которые больше славились своей святостью и действительно отличались праведной жизнью, как, например, Али Хаджи Акушинский. Но такой славы, как у Нажмуддина, в особенности в горах, ни у кого не было. Самое же главное – ни у кого из них не было такого богатства, как у него, никто из них не был способен подкупом или другими средствами подчинить себе других, заставить себя слушаться.
Все кадии и все ученые всегда стремились к власти и влиянию, ибо они давали им средства к существованию. В этом своем стремлении они всегда соперничали друг с другом и были всегда больше врагами друг другу, чем союзниками.
Из-за места кадия или служителя церкви в каком-либо богатом ауле они становились кровными врагами на всю жизнь.
Революция встряхнула их. Они почуяли возможность захватить власть и, боясь и не доверяя друг другу, они сгруппировались вокруг него, поддавшись на лесть или подкуп.
Из-за этой же жажды власти и наживы они мирились с характером Гоцинского, смотрели сквозь пальцы на его отношения с помощниками, чиновниками и офицерством.
Главные борющиеся силы. Нажмуддин и офицерство
Имам Нажмуддин быстро понял, что без кровавой борьбы власть ему не получить. Отсюда его совсем особое отношение к военной силе. Ее он ценил. Поэтому, как это требовали традиции шамилевской монархии, он и не стал уничтожать офицерство, а наоборот, берег его, стремился привлечь офицерство на свою сторону.
Отряд Н.Гоцинского и Узун Хаджи в Темир-Хан-Шуре. Январь, 1918 г.
Офицерству же некуда было деться. Оно оказалось в тупике. Офицерство примкнуло к нему как к дагестанской национальной силе. Но оно сознавало, что шариат отвергает офицерство и в
