раздолбая без тени лживого сочувствия к его судьбе:
— Так а машину, раз ты ей не дарил, она у тебя угнала, получается?
— «Получается» — равнодушно подтверждает он.
— Это ж раритет какой-то?
— Додж Челленджер семьдесят второго.
Присвистываю, как если бы мне это о чем-нибудь говорило:
— Не ожидала.
— Чего?
— Что ты к тачкам так ровен.
— Тебя это напрягает?
— Может, я раздумаю давать тебе свою…
— Раздумаешь давать, м-м-м.… — тянет он понимающе и вдруг хватает меня за руку и насильно усаживает к себе на колени, где одной рукой лезет под футболку, а другой пытается содрать трусы.
— Э-э.… — измываться над ним дальше становится затруднительно, потому что мне забивают языком рот, прерываясь, чтобы «разрешить»:
— Да ты спрашивай еще, спрашивай… Че там еще хочешь знать…
Трудно, оказывается, продолжать допрос с пристрастием, когда догола раздевают не инквизитируемого, а инквизитора, инквизитор впридачу оказывается размазней и допрос оканчивается бурным сексом участников на кухонном столе.
— Тачка мне тоже «так» досталась, — возвращается он потом сам к теме.
— Значит, это ты ее угнал?
— Да нет. Скорее, получил в наследство. Типа.
— У тебя это может означать что угодно.
— А ты любопытная, оказывается.
— Вообще-то, не очень. Просто до меня не доходит, как ты…
…мог проярить дело какой-то стерве, заканчиваю мысленно. Я не бизнесвумен, но мне даже не настолько жалко его, а жальче дело.
— Она изначально все на себя оформила. Как будто заранее все кидалово спланировала.
— А может, так и было?
— Нет, не было. Я давно ее знаю и — не было.
А мне кажется, что я сейчас чуть получше узнала его.
От этих его «уступленных» тачек не пахнет Михой, но от того, как он отзывается о ней, мне становится неприятно.
Лучше бы он ее еще раз сукой обозвал, как тогда, в самый первый раз при встрече в метро. И почему это его голос звучит так трезво, спокойно, сдержанно. По-взрослому прямо. Решаю, что тогда, пусть он пьян был, расстроен, невменяем — он был прав. К чему теперь искажать? Да, неприятно.
— Она не такая, — настаивает он. — Не конченая.
Как сказать. Решаю про себя, что сама гораздо лучше нее и сроду бы такого не забабахала. Или если б забабахала, то только с очень реальным отморозком. С тем же Михой, например. Нет, с ним тоже нет.
— Она нормальная. Она так сильно меня киданула, потому что… решила, что имеет право. И все привыкла делать основательно.
Так, а давай-ка ей памятник поставим, предлагаю мысленно, уже изрядно исходя желчью.
Под наплывом этой желчи я, дабы отогнать изъедающие меня мысли, до поры, до времени откладываю дальнейшие ковыряния с выясняловом. Однако этой ночью, будто чтобы придать моим мыслям максимум едкости, мне снится канистра с промышленной кислотой.
***
Глоссарик на ГЛАВУ ДВАДЦАТЬ ВТОРУЮ "FAQ (Вопросы и ответы)
Херта — Hertha BSC, футбольный клуб Берлина
Вердер — Werder Bremen, футбольный клуб Бремена
Биттанкур — вообще-то, Леонардо Биттенкурт, немецко-бразильский футболист, игрок команды Вердер Бремен
бундеслига — «федеральная», т. е. высшая немецкая футбольная лига
Ваннзе — озеро в Берлине, представляющее собой раширенный участок русла реки Хафель
Марцан — район в Берлине, отличающийся «бюджетным» уровнем жизни и местами проблемной социальной обстановкой
zalando — крупный, если не самый популярный немецкий интернет-магазин, управляемый компанией, штаб-кватрира которой находится в Берлине.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Не больно, просто ново
Кажется, кроме мамы, для меня никто никогда ничего не готовил.
Иногда я люблю поерничать, что, мол, не умею готовить сама. Вернее же будет сказать, что с некоторых пор я не утруждаю себя готовкой, хотя поесть вкусно-изысканно или не изысканно, а просто вкусно, безусловно, люблю. Но с не меньшим смаком могу и пренебрегать едой в течение продолжительного времени. Последнее выработалось за последний год существования «одной» или даже раньше, в Италии. Уже тогда никто, кроме мамы, не возникал.
Во времена мамы с папой, когда они еще действительно были «мамой с папой», семейные обязанности по этой части были расставлены четко: мама зашивалась на готовке, папа давал себя кормить. Мамину стряпню критиковал, порой, откровенно и безудержно. Перераспределять полномочия никто в той нашей семье никогда не думал. Это касалось даже приготовления плова, готовить который по словам папы пристало мужчине, а мама его готовить не умела.
Я помню сцену за столом, сформировавшую, как потом оказалось, мое отношение к семейным трапезам и кулинарной повинности.
Как-то ждали мы с мамой отца с поздней лекции, на стол накрыли задолго до того, как он приехал. Без него не садились — и прождали весь вечер.
Наконец он приехал, мы в буквальном смысле усадили его за стол, но после первой ложки — он ел плов всегда только ложками — папа так посмотрел на маму, будто она, если не бессовестно обманула его, то уж, по крайней мере, жестоко разочаровала.
Посмотрел и сказал:
— Л-лилия, — как будто в языке у него что-то заклинило и мешало говорить. — Л-лилия, у тебя не плов, а я не знаю, что. Неправильный плов.
Отец родился в Узбекистане и плов любил правильный, узбекский, из казана, с изюмом и нутом, зирой и барбарисом, по возможности из баранины и с курдючным салом.
— Шавля? — спросила мама.
— Нет, это даже не шавля. Это просто неправильный плов.
Мама делала его в обычной сковороде из курицы и без специй и почти всегда добавляла томатную пасту.
В тот момент мне даже стало забавно: чего они, эти взрослые, по таким пустякам спорят? В отличие от отца я съела мамин плов с удовольствием и вскоре забыла про тот инцидент. А мама, кажется, с тех пор не готовила больше плова.
Однажды, спустя уже много времени после ухода отца из — нашей — семьи, мы с
