мамой поздно вернулись домой. Есть было нечего и жутко хотелось хоть чего-нибудь. Мы всю неделю с ней так возвращались и питались чем попало. Почему-то с уходом отца мама стала больше пренебрегать готовкой, но дело было даже не в этом. В ту неделю у нее были курсовые, а у меня просто так совпадало — то школа, то танцы, то репетиторство. С Михой я тогда еще не встречалась. И вот незаметно тот момент, когда съесть что-то хочется немедленно, был преодолен.
Вместо того, чтобы начать варить макароны, если они у нас вообще были, я вдруг притворно вздохнула и произнесла, глянув с улыбкой на маму:
— А я знаю, чего мне сейчас хочется.
— И чего же…
— Плова… — затем, прежде чем мама успела произнести в ответ какую-нибудь устало-опустошенную едкость, поспешно пояснила: — Твоего. Неправильного.
Не помню, был ли он в тот вечер действительно сварен, но на выходных — точно. Вообще, мамин плов стал своего рода соул фудом, нашим с мамой секретным блюдом эмоциональной перезагрузки. Блюдом только для нас. Блюдом, наслаждению которым нам с ней отныне никто не мог помешать.
С тех пор я говорила, чуть что:
— Мам Лиль, давай сварим неправильный плов.
Папу я при этом не исключала из нашего мира, продолжала уважать и его самого, и его предпочтения в еде — и не только. Хоть он про наш соул фуд безусловно сказал бы, что «это даже не шавля».
***
Когда потом я определилась с учебой и выбором профессии, папе наверняка тоже захотелось назвать это «шавлей».
Хотя иногда даже моя работа кажется папе интересной:
— Доча, так ты теперь бумажную фабрику на Мекленбургской перестраиваешь?
Не я, а ЭфЭм, и не перестраивают, а еще только думают, как и сколько сносить. Но — да, похоже, что-то будет…
— Пока только сочиняем название для проекта, — отшучиваюсь я.
— Не прибедняйся — лаборатории, вычислительный центр!
— Ну…
Обычно я очень ценю любые папины рассуждения, но сейчас мне не совсем удобно говорить.
Папа, как всегда, выделил самое «интересное».
— Там целый торгово-промышленный… и исследовательский… городок планируется, — поясняю и от представления этого городка мне становится вдруг небывало хорошо. — Со своей «рыночной» площадью.
— Ах вот как… Что-то время выбрали неподходящее для «городков». Пандемия.
Улавливаю, что в голосе у папы, к моему сожалению, слышен скепсис. Кажется, ему досадно, что из-за «всей этой мишуры» лаборатории, скорее всего, будут построены последними.
Мне не хочется заражаться его сомнениями… слишком драйвит меня… от «городка»… слишком драйвит — хрен с ним, с простоем, хрен с колоссальными затягами в подрядах. С пандемией, с ней — тоже, хрен с ней. Да и говорить реально трудно.
— Знаешь, пап… знаешь, да пандемия — это… это все — так. Шавля…
— Чего-о? — смеется папа. — Ну, доча. Ну, ты меня удивляешь.
Хоть кого-то удивляю я, думаю, а не он меня.
— Шав-ля… хм-хм… — повторяю с легонечким смешком… клянусь, не могу сейчас говорить… и — папе: — Перезвоню, пап.
— Целую, дочь. Молодчина ты у меня, Катика.
Это он про то, что я, хоть и «доча» и «девчонка», а, как-никак, инженер-проектировщик. Пусть и прикладной, но все же продолжатель его, папиных начинаний, причем реально, а не только на лекциях в универе. А то от Эрни пока там чего дождешься. А отец — он же сейчас уже хочет, чтоб все было и продолжалось. У него ж возраст как-никак, хоть по нему и не скажешь.
Еще он это про «шавлю». Не думал, что я вспомню это слово, как не думает каждый раз, когда я выдаю что-нибудь такое русское или узбекистанское, какого во мне и быть-то вообще не должно — и пусть на сей раз это «шавля». Готова поспорить, что каким-то необъяснимым образом его это согрело.
На самом деле мне откровенно неудобно уже от собственного поведения. Дело в том, что я сейчас дома, лежу на постели и на мне нет ни клочка одежды и даже покрывала никакого поблизости нет. Я только что болтала с папой голиком, пока во мне в это время хулиганил Рик. Мы встретились сегодня в обеденное время, а после я форменно сбежала с работы — там все теперь на мази, а что не мази, мне «прямо щас» тоже не вытянуть. Без меня разберутся.
Вообще-то, Рик требует безраздельного внимания к своей персоне, если… лижет меня. Вернее, знает наверняка, что это безраздельное внимание ему гарантировано. Сейчас он, во-первых, сразу уловил мое естественное чувство дискомфорта от несовместимости общения с отцом и его похвалой и столь порочного поведения, какого отец бы точно не одобрил. А во-вторых, Рик находит своеобразное развлечение в том, чтобы физически вынудить меня к завершению разговора. Естественно, ему это удается. Я не владею ни единым мускулом. Забываю все, о чем только что говорила. Даже думать забываю.
Его язык занят вылизыванием внутри моей киски и вокруг нее. Под мои восторженные стоны радиус вылизываний все увеличивается. Когда он доходит до пупка, я слабо вскрикиваю. Не знаю, почему я каждый раз настолько теряю голову, когда он поднимается туда — а он ждет, изучил эту мою реакцию. Знает, до какого исступления способен меня этим довести.
Я вспухшая, мокрая и недееспособная — готовая к употреблению, как говорит Рик. Вдруг прямо в этот сгусток задающейся похоти, туповато надавливая, вваливается некое вторжение — это Рик вставил ладонь в меня, не убирая языка отовсюду, где рыщет сейчас.
Я не подозревала, что еще как-то можно. Что возможно еще что-нибудь. Что я способна чувствовать что-то сверх скольжений — его скольжений по моей вылизанной коже, по всем заветным точкам на ее поверхности, но и моих скольжений по гладкому, сладкому мокрому зеркалу желания, в которое он меня превратил.
Возможно. Возможно растянуть это желание, разломить, чтобы удвоить, умножить, вознести до устойчивых пиков, до самых верхних нот, на какие только способны я и мое горло, и звуки, извлекаемые из моей груди. Не подозревала, что способна на такие высоты, до которых он меня сейчас распел.
— А-а-а, — почти пищу я. —
