И Тина вдруг подумала: может, Роберт О'Рейли сумел бы помочь, ведь он живет в Сиднее? Но он, скорее всего, уже уехал. Даже не попрощался! Жаль…
Тина поздоровалась с Карен, которая в сомнении вертела в руках отрез серой в синюю крапинку бумажной ткани — самой что ни на есть дешевой и простой.
— Смотри! — с живостью произнесла она, обращая к Тине усталое бледное личико с карими в золотистых крапинках глазами. — Хорошая материя, правда? Неплохое выйдет платьице!
— Не бери! — внезапно с непривычной для себя резкостью, даже с вызовом сказала Тина. — Ничего красивого ты из нее не сошьешь!
Карен с удивлением уставилась на нее.
— Это для дома…— извиняющимся тоном проговорила она и как-то вся сникла. Потом со вздохом отложила материю и, опустив черные ресницы, тихо добавила: — Я бы хотела… красивое!
Тине стало стыдно своего порыва: для Карен и такая покупка была великой радостью. Девушка сочувственно прикоснулась к руке подруги, черной от въевшейся в нее несмываемой грязи и с огрубевшими от постоянного шитья кончиками пальцев.
— Ничего, может, и нам когда-нибудь повезет!
Карен печально посмотрела на нее долгим взглядом и ничего не ответила. Когда несколько поколений одно за другим влачит по жизни свою тяжкую ношу, возникает из серого тумана небытия и вновь исчезает в нем, так и не поняв, зачем Бог позволил им появиться на свет, редко кто из них, чьи души и тела перемалываются безжалостной, неизвестно кем придуманной машиной повседневных нелегких дел, обретает веру в лучшее и еще реже проникается стремлением в корне изменить свою жизнь. И они тонут, тонут, все глубже увязают их ноги, и слепнут глаза, и существо их, смирившееся, отупевшее, гибнет в рутине дней, проникнутое одной-единственной мыслью: «Ничего сделать нельзя».
— Платье купили, — сказала Тина, увлекая Карен в противоположную сторону. — Наверное, для Дорис!
— Его купила Джулия Уилксон! — бросила слышавшая эти слова Сара, одна из помощниц в лавке. Она разбирала за соседним прилавком мелкий товар. — Сегодня утром.
— Джулия Уилксон? — повторила Карен. — А для кого?
— Мы с Лу уже думали об этом, — сказала Сара. — Одно знаю: не для себя!
Она еще что-то прибавила, но Тина уже не слышала. Джулия Уилксон — экономка Роберта О'Рейли! Неужели… Она закрыла глаза, и перед ней заплясало что-то ослепительно-радужное, точно она взглянула на солнце.
— Мне надо домой, Карен, — пробормотала девушка, бросилась к выходу и быстро сбежала по ступенькам.
Кто-то ухватил ее за локоть, и, обернувшись, она увидела Фила Смита. На этот раз Фил держался резковато; он отрывисто произносил слова, глаза его смотрели холодно и жестко.
— Не убегай! Поговорим!
Опять он за свое!
— Извини, Фил, я очень спешу!
— К кому бы это? — насмешливо произнес Фил и прибавил, понизив голос: — Может, с ним ты ведешь себя не так, как со мной?
— С кем? — спросила Тина, глядя ему прямо в глаза.
Фил, как ни странно, потупился.
— Ну… не знаю…— пробормотал он, но потом сказал с обидой:— С тем, чьи подарки ты не бросаешь на ступеньки лавки!
Тина вздохнула: Фил напоминал в этот момент большого обиженного ребенка.
— Прости, я виновата, — искренне произнесла она. — Так уж получилось! Прости, честное слово, я не хотела!
— Придешь завтра в рощу? В семь?
Ей не хотелось соглашаться, но и отказать не было сил. Тина пообещала, и Фил, радостный, окрыленный, оставил девушку, которая тут же поспешила к дому проверять свою дерзкую, пугающую догадку.
Дарлин куда-то ушла. На веранде стояла большая белая коробка, и Тина уже знала, что в ней. Она испытывала непонятный страх, как если бы в дом явилось существо из совершенно другого мира, и, вопреки желанию, долго не решалась прикоснуться к крышке, а потом вдруг в один момент быстро сорвала ее. Платье лежало внутри, аккуратно сложенное, оно было на ощупь нежным, как молодая листва, и, когда девушка начала извлекать его из коробки, словно бы само поднялось навстречу — воздушное и тонкое.
Вблизи оно показалось еще красивее. Тина зарылась лицом в материю и внезапно заплакала. Она была по-своему счастлива в этот момент и все же понимала: ей дали в руки кусочек мечты, маленький лоскуток, обрывок того, что зовется настоящим счастьем, если счастье — это то, что меняет жизнь. Она знала, что никогда не сможет носить это платье в Кленси, потому как всем известно, что она бедна, да и куда можно надеть это здесь, этот наряд светской дамы? Ей дали игрушку, именно игрушку, чтобы она наслаждалась, играя в нее тайком; это платье являлось фрагментом целого — того мира, к которому ей никогда не принадлежать.
Тина стянула с себя старое платьице — обыкновенную тряпку по сравнению с таким великолепным — и облачилась в прохладный шуршащий шелк.
Тина застегнула крючки на спине, вынула шпильки, и на плечи упали длинные волосы, блестящие, словно шлифованная поверхность подводных скал, и шелковистые, точно водоросли. Легким движением девушка оправила шлейф и, выпрямившись, подошла к зеркалу. Конечно, следовало затянуться в корсет. Впрочем, платье в талии и так сидело как влитое, а ниже спины спадало пышными складками. Из старого, местами позеленевшего зеркала на Тину смотрела незнакомка: тонкая, застенчиво-прекрасная, повзрослевшая. В ее облике словно бы в одни миг все оформилось, встало на свои места, заиграло, точно камень после искусной огранки. Нет, она не была красавицей, черты ее лица не поражали аристократической тонкостью, а сложение — совершенством. Что-то было еще неоформленно и неразвито, но все — своеобразно. Взгляд не скользил по ее лицу и фигуре, как по поверхности мраморной статуи; он постоянно задерживался на чем-то, словно проникал глубже и видел то, что освещало облик девушки изнутри, придавая ему нечто свойственное лишь ей одной, Тине Хиггинс, то, что зовется неповторимостью. Тина стояла перед зеркалом и видела свои высыхающие слезы, нежный румянец и невольно появившуюся улыбку. Потом по-женски повертелась, разглядывая себя со всех сторон, приподняла подол, опустила, тонкими пальчиками осторожно расправила дымчато-зеленую воздушную ткань, обрамлявшую обнаженные плечи. Ей еще не доводилось примерять такой фасон, и она знала, что никогда уже не сможет без чувства внутреннего протеста надеть ни одно из своих старых выцветших платьев… Еще бы туфли на каблуках, чтобы стать дюйма на три повыше, украшения, шляпку и веер! Тина рассмеялась. И карету с лошадьми, и собственный дом, и…
Она кружилась на месте и слегка взмахивала руками, словно в такт музыке, плавно поводила обнаженными плечами, склоняла набок голову и тихо напевала что-то. Она плакала и смеялась, как сумасшедшая, ибо все мы немного безумны, когда нежимся в грезах, плакала и смеялась, потому что слишком хорошо понимала все, или Тине просто казалось так, ведь было ей только шестнадцать…
