Читаем без скачивания Свадебный наряд вне очереди - Марина Воронцова

И вот на третий год Люсиной работы в "Европе" один из люксов занял криминальный авторитет из Екатеринбурга по фамилии Гаврилов. Леонид Аркадьевич относился к той части бандитско-предпринимательского сообщества, которая стремилась перевести молодой российский бизнес в цивилизованное русло. Сферы влияния и наживы были поделены, время настало относительно мирное. Бандитская верхушка переоделась в дорогие костюмы и стала питаться во французских ресторанах, старательно избавляясь от "каннибальских" привычек прошлого. Леонид Аркадьевич отметил безупречную работу Шиловой и предложил ей работать у его семьи в Лондоне в качестве экономки. С хорошей оплатой и жильем. Люся согласилась не раздумывая. Во-первых, хотелось посмотреть заграницу, во-вторых, денег сулили больше, чем она зарабатывала в отеле.

Что было дальше, я уже знала. Люся отправилась к супруге Леонида Аркадьевича в Лондон, где поступила на специальные курсы, и теперь является высококлассным специалистом в области домашнего сервиса.

Драматические события в жизни Шиловой случились год назад. Она встретила своего бывшего преподавателя, который читал им курс истории искусств. Звали его Евгений Дмитриевич Косулин. Классический образ рафинированного интеллектуала – дряблые мышцы, худоба, длинные узловатые пальцы, высокий лоб, очки, крупный нос, четко очерченные губы, волосы русые с проседью. В Косулина была влюблена вся женская часть курса и даже кое-кто из мужской.

Встретившись с ним в "Доме книги", Люся впервые за долгое время почувствовала жгучий стыд за то, чем занимается. Евгений Дмитриевич не сказал ей ни одного невежливого слова, не сделал ни единого намека, но все же Шилова была готова провалиться от стыда. Чтобы хоть как-то оправдаться, она жалким голосом пролепетала, что благодаря своей работе смогла близко познакомиться с подлинниками Малевича, Кандинского, Матисса и других известных художников. Гаврилов собирал "коллекцию", без особого интереса скупая те произведения живописи, которые считались ценными. Леонид Аркадьевич считал это "вложением капитала". Эксперты-искусствоведы утверждали, что через пятьдесят лет все это будет стоить в три, а то и в пять раз дороже.

Подобное отношение к искусству вызывало у Косулина шквал негодования. Профессор отличался крайне левыми политическими взглядами и считал, что все эти творения должны принадлежать народу. К неожиданному счастью Люси, которая на своей личной жизни поставила жирный крест, у нее и Евгения закрутился бурный роман.

Однажды он привел ее к своим друзьям – выдающимся художникам. На огромном чердаке, среди старых газет и пустых бутылок, эти гении воспроизводили известные картины и назывались "Художественная артель "Шедевр"". Хоть Люся и не окончила института культуры, но дурой не была. Путешествуя вместе с семьей Гаврилова, она в выходные посещала галереи и музеи. "Шедевр" производил отвратительные копии. То ли от нехватки спиртного, то ли от нехватки таланта художники работали грубо и неаккуратно. Хорошая копия известной картины стоит от трех до десяти тысяч долларов, за работы артели редко давали свыше пятисот. Покупали их в основном дизайнеры, оформлявшие интерьеры. При этом каждый из художников жаловался Люсе на несправедливость буржуазного общества, дескать, если бы не деньги, они никогда в жизни не стали бы работать "живыми ксероксами". Каждый уверял – будь он материально свободен, немедленно создал бы гениальную картину и сказал бы новое слово в изобразительном искусстве. Люся кивала головой и сочувственно улыбалась. Только бы доставить Косулину удовольствие. В конце концов, она ведь не могла неодобрительно судить о его друзьях. Профессор немедля поставил бы ее на место. Как может горничная судить об искусстве?

Евгений Дмитриевич и его друзья говорили, что искусство должно быть доступным народу, что оно должно принадлежать народу и облагораживать его. Внутренне Люся с этим соглашалась. Однажды ночью, после жаркой и страстной любви, Косулин высказал безумную идею – заменить подлинники в коллекции Гаврилова копиями "Шедевра", все равно никто ничего не поймет. А сами нетленные полотна подбросить в государственные музеи. Евгений Дмитриевич сказал, что поскольку мало кто знает, что хранится в запасниках Эрмитажа и Русского музея, то случайно обнаруженная там картина не вызовет никакого ажиотажа. "Да они каждый день у себя что-то бесценное обнаруживают!" – восклицал Косулин. Люся долго не соглашалась, но против угрозы быть брошенной не устояла. Пока Гаврилов был жив, она успела подменить только одну картину – "Сон" Кандинского. Косулин убедил ее, что оригинал уже подложен в запасник Русского музея и теперь остается только ждать, пока его найдут.

Я слушала и поражалась. Неужели любовь может быть до такой степени слепа?! Пронырливый профессор наверняка уже сбыл полотно какому-нибудь западному коллекционеру!

Когда Гаврилова убили, Люся перепугалась. Она услышала, как Никита Шерер, унаследовавший коллекцию, говорил по телефону с оценщиком. Опытный эксперт с одного взгляда отличил бы подделку! На аукционе фальшивку невозможно продать, там каждый лот проходит через частокол искусствоведов. Шерер моментально бы догадался, что картину подменили после того, как она попала в дом. На счастье, все работы захотел приобрести Домовой, он же предложил Люсе стать старшей горничной в его особняке. Василий Петрович был в курсе всех покупок своего партнера, поэтому не потребовал никаких экспертиз. Картины аккуратно упаковали и перевезли к Домовым. Через месяц Люсе удалось заменить еще одну картину – на сей раз "Космолет" Малевича. Потом долго ничего не получалось. По совершенно банальной причине: художественная артель никак не могла сделать ни одной толковой копии тех картин, что были теперь у Домового. Отличить то, что выходило из-под их кистей, от подлинника смог бы и полуслепой дворник.

И вот среди художников появился трудолюбивый студент-китаец, который считал изготовление копий необходимой ступенью к обретению мастерства. Только пройдя весь путь искусства, можно сказать что-то новое. Он нарисовал изумительную копию Пармиджанино "Дама с длинной шеей", самой дорогой картины из коллекции "Гаврилова". Ее-то и пыталась заменить сегодня Люся. Я ей помешала.

– Женечка придет в ярость, – всхлипнула девушка.

– Подлец ваш Женечка, – вырвалось у меня.

– Как вы смеете о нем так говорить! – вспылила старшая горничная, глаза у нее сделались безумными.

У любимого мною Пруста я как-то вычитала, что нет более покорного и преданного существа, чем влюбленная старая дева. Она пойдет за своим поздним любовником на костер, на плаху, убьет старика и ребенка, преступит все человеческие и божеские законы. Похоже, Люся – живая иллюстрация к словам великого французского писателя.

– Извините, беру свои слова обратно, – я постаралась сдержаться. Иначе мне никогда не узнать, что именно случилось в доме у Гаврилова. – Люся, а как вы относились к Леониду Аркадьевичу?

Вам не было стыдно, что вы его обворовываете? Уж простите, но давайте называть вещи своими именами.

Горничная опустила глаза и нервно теребила фартук, она так и не переоделась.

– Деньги Леонид Аркадьевич добыл нечестным путем, – заученно повторила она, – он не имеет права единолично владеть тем, что должно принадлежать всем людям.

– Но это не повод красть у него собственность, – упрямо повторила я. – Довольно странно, что профессор искусствоведения, ваш Косулин, исповедует лозунг "Грабь награбленное". Но суть не в том. Мне интересно, когда вы узнали о смерти человека, с которым прожили бок о бок несколько лет, знали его жену и дочь, неужели подумали только о картинах?

– Нет, – Люся выпила еще вина, – у вас сигареты есть?

– Пожалуйста, – я протянула ей пачку "Парламента".

Шилова закурила и закашлялась.

– Я вообще-то не курю, но в таких ситуациях вроде положено.

Она старательно пыталась затянуться, но каждая попытка оборачивалась новым приступом кашля, и она затушила бесполезную сигарету в белом кофейном блюдечке.

– Леонид Аркадьевич был хорошим человеком, не то что эти… Кристина Федоровна с Элеонорой Леонидовной, жена его и дочка. Я всю ночь проплакала после того, как его обнаружила.

– Вы его обнаружили? – удивилась я.

– Да, каждое утро, около восьми часов, я убирала в его кабинете. И в тот день…

Люся глубоко вдохнула и отпила еще вина.

– Он их всех ненавидел, но не оставлял! – она рванула с себя белый воротничок. От вина ей уже совсем захорошело. – Когда умер Шурик, Александр Леонидович, его младший сын, даже на похороны не пошел. У нихx были плохие отношения из-за…

– Из-за гомосексуальной ориентации Александра?

– Да, Леонид Аркадьевич этого не понимал и раздражался каждый раз, когда Кристина Федоровна что-нибудь о сыне говорила. Понимаете, его смерть… Я об этом никому не сказала, но… В ту ночь хозяин сильно напился. Потом все говорили, мол, из-за семьи он с собой покончил. Но это не правда! Он их терпеть всех не мог! Я как-то раз случайно услышала, как он по телефону с какой-то женщиной разговаривал. Нежно так спрашивал ее: как Машенька, как у нее самой на работе дела, как день прошел. Думаю, у него вторая семья есть где-то. Не стал бы он из-за Кристины Федоровны с Элькой и Шуриком стреляться, дрянь они были. Нехорошо так о мертвых, но как есть.