Мы только успели выйти из бухты, как лава накрыла сахарный завод. Это нужно видеть, чтобы поверить этому, Патрик! Она полностью накрыла его, а это было большое здание. Его не стало в одну минуту, со всеми, кто находился в нем. О Боже! Лава продолжала катиться прямо в море, отодвигая его от берега. Когда волна пошла назад, она подняла стоявшие у причала корабли, подняла их, как щепки, и утопила. Утопила целый город, прежде чем откатилась в залив. За городом горели плантации сахарного тростника, и я поняла, что дом Морьеров тоже исчез, вместе с Леоном, пьющим вино в своей прекрасной комнате. Небо было черным, как ночью. Я больше никогда не видела Сен-Пьера, – тихо закончила она.
– И ты никогда не хотела?
– Я могла поехать. У меня там есть кусок земли, его дали нашей семье, когда Освобождали рабов. На нем живут мои родственники, но я имею право вернуться туда в любой момент. Но я не хочу.
– Почему? Там было плохо? – Патрику нравился этот разговор. Он беседовал на равных, и ему не хотелось, чтобы он кончался.
– Говорят, это был порочный город, театр, дансинги и все такое. Говорили, что он похож на Париж. Но это неправда. Я была в Париже и могу сравнивать. Но жизнь там кипела! Отправляясь по воскресеньям с визитами, мадам Морьер надевала поверх лайковых перчаток браслеты с бриллиантами, у них была карета, прекрасные лошади, а кучер…
– А ты тоже ездила в карете?
– Кто, я? – Она засмеялась. – Конечно, нет! Я сбивала ноги, работая на хозяев! Мне дали работу, потому что моя мать служила у них горничной. Когда она умерла, они дали мне место. Моя мама умерла, рожая пятого ребенка, ты знаешь.
– А твой отец? – Он почти угадал ответ.
– Он сбежал.
Патрик кивнул. Отцы всегда так поступают. Мысли мелькали в голове.
– Расскажи, как ты добралась тогда?
– Мы добрались до Сен-Фелиса и обнаружили, что здесь все говорят по-английски! Я стояла на пристани, готовая заплакать, Но я удержалась, потому что вокруг собралась целая толпа, желающая знать, что произошло на Мартинике, а я была слишком горда, чтобы плакать перед ними. Я не знала, куда идти. Потом подъехал белый мужчина, он высунулся из экипажа и заговорил со мной по-французски, у него был забавный выговор, хотя позже он сказал, что так говорят во Франции. Я не поверила, но потом смогла в этом убедиться… Вот так я стала работать на семью Фрэнсис.
– В Элевтере?
– Что? Что ты знаешь про Элевтеру?
– Мы однажды были там с тобой.
– Боже, тебе сейчас десять, а тогда было не больше трех!
– Да, – гордо сказал он, – я помню. Мистер Верджил Фрэнсис умер в Элевтере. Я читал об этом в газете.
– Да, я знаю.
– Там очень красивый дом, правда?
– Красивый? Он разваливается на части! Этот дом не ремонтировали с незапамятных времен.
– Он был красивым, – настаивал Патрик. – На горе. А они хорошо к тебе относились?
– О да… Молодой мистер Фрэнсис, он был такой добрый. Целыми днями читал. Он заболел вскоре после того, как женился. Я помогала ухаживать за ним до самой его смерти, а потом я…
– Он умер? – вопросы смерти интересовали его.
– Да. Ну все, достаточно. У меня уже язык болит. Слышишь? Буря кончилась.
Снова было тихо, и сверчки пели свои песни.
– Расскажи мне о Франции, – внезапно попросил он.
– Я мало помню. Это было давно.
– Вулкан был еще раньше! – воскликнул Патрик.
– Как хочешь, я не помню.
– Ты просто не хочешь рассказывать! А мне нравится, когда мне рассказывают то, что было на самом деле!
Она потрепала его по голове:
– Иногда ты похож на старика, – и добавила, словно говорила не с ним, а с кем-то невидимым, – надеюсь, тебе будет легко в жизни.
– Ты хочешь сказать, не будет ничего такого, как вулкан?
– Человек так мал, – проговорила она все еще куда-то в воздух. – Можно раздавить его, как клопа.
– Ты говоришь про вулкан?
– Нет, я говорю о жизни. Засыпай.
Глава 4
Лет в четырнадцать мальчик начал превращаться в мужчину. Свои первые деньги он заработал, заготавливая траву на корм скоту. Тогда же он более-менее ясно стал представлять, какие пути открывает ему жизнь. Один из наиболее обычных пролегал через имение: сначала тебя нанимали на поденную работу – посадить, прополоть; если ты справлялся хорошо, тебя могли нанять как постоянного работника. К двадцати годам, когда появится опыт, а руки наберут силу, можно будет работать на рубке сахарного тростника. Так уйдет большая часть жизни. А когда уже не будет сил, тебя определят ухаживать за скотом. Все это, конечно, зависело от того, возьмут ли тебя в одно из ближайших имений. Если нет, можно попытать счастья на другом острове.
Другая дорога вела дальше. Если мальчик был честолюбив и учился в школе успешно и если в семье имелись кое-какие деньги, он мог поступить в среднюю школу для мальчиков в Коувтауне. И тогда в один прекрасный день он поступал на работу в магазин, в банк или на таможню, или в суд. Белое здание школы стояло на ухоженной лужайке, позади располагалась церковь и прекрасное поле для крикета. Директор школы носил внушительную черную мантию с воротничком, как у священнослужителя. Учителя были белыми, но, поскольку землевладельцы обычно посылали своих сыновей учиться за океан, белых учеников было мало. Атмосфера в школе была тем не менее по-английски чопорной, и мальчик из поселка Свит-Эппл, думая об этом, затруднился бы определить, колотится его сердце от радости или от мрачных предчувствий.
Нет, наверное, было глупо метить так высоко! Да я же просто не сдам вступительные экзамены! Так говорил Патрик себе и маме, но она даже не хотела слушать.
– Я накопила деньги – ты будешь учиться, – сказала она.
Однако в то первое утро, когда она вместе с ним ждала автобус, в глазах у нее стояли слезы.
Внезапно ей стало ясно, что у человека могут быть противоречивые желания. Насколько сильно она хотела, чтобы ее мальчик шел дальше, настолько же сильно она боялась шага, который он делает в открытый мир, к людям, которые изменят его. Он тоже понял это и почувствовал мимолетную грусть: он уходит.
А началось все давно. С того первого дня, когда он пошел учиться в поселковую школу, он стал меняться, уходить от нее. Это был всего лишь очередной шаг, ведущий неизвестно куда.
Учился Патрик хорошо. Учителя были серьезными и строгими. Некоторые из них даже по-человечески понимали, что деревенскому мальчику приходится нелегко среди незнакомого порядка и окружения. Правда, Патрику было легче других – Агнес научила его, как себя держать.
Ему давалась математика и другие науки, а в латыни, истории, литературе – в царстве слов – он был среди лучших. Любимым предметом была история, которую преподавал отец Альберт Бейкер, английский священник с добрыми глазами и желтыми от табака зубами.
