ж, пока я с Сирин лясы точил, куда — то лыжи навострила.
Посмотрел по сторонам, вверх глянул — не видать. Тут смех знакомый снизу донёсся. Сварог на живот лёг, к краю ветки подполз и голову вниз свесил.
— Вот она где! Смотри — тка, видно, отомстить решила… Ишь, даже скрываться не стала, сидит двумя ярусами ветвей ниже, с Зевсом амуры разводит, — ревниво проворчал он. — А на этотого — то гляньте, гляньте! Тоже мне, галант выискался… престарелый! Небось, думает, что это он обаятельный такой. А ещё брат многоюродный называется!
Сварог потемнел лицом. И хоть знал он, что вольностей супруга не допустит, измены да предательства от неё не жди, а всё одно неприятно видеть, как вокруг благоверной ухажёр вьётся, словно шмель над цветком кружит. Сплюнул рассерженный муж, да смачно так. И попал плевок тот прямо на макушку Тору — четвероюродному родственнику. Но Тор и не заметил, куда уж — с его — то нечесаной шевелюрой!
Скандинавская родня, надо заметить, очень дурно воспитанная, никуда не уехала, здесь ещё отирается. Тор, как и Полкан, тоже соревноваться любил. Только стоит сказать: «А слабо тебе…», как тут же рёв из глотки Торовой раздаётся, кулаки в грудь божественную стучат. Кидается, малахольный, доказывать, что не слабо. Сейчас вот с Перуном поспорили, у кого струя дальше бьёт.
— Ты посмотри на них, паразитов, что делают, что делают?!! И ведь не думают паскудники, что мочиться на корни дерева мирового, дуба солнечного — то грех большой! — Возмутился Сварог. — И что девицы невинные мимо проходить могут, в их пьяные головы и посредственные мозги не пришло!.. — Сказав это, райский управитель замер. — Что — то я не в добрый час невинность девичью помянул, — пробормотал он, — как бы чего плохого не накликать.
Обеспокоенный отец глянул в сторону терема Лели — пуще прежнего потемнел лик божественный. Схватил райский управитель конец бороды, на кулак намотал и давай жевать — до того разнервничался. Дочка, сидя на крыльце, так заливисто смеялась, что по всему Ирию будто колокольчики рассыпались. А рядом Аполлон Златокудрый ужом вился, да не один. С ним Локки — змей рыжий, и ещё пара — тройка кавалеров.
— Вот учи, учи, а всё одно к порядку не приучишь. — Скривился обеспокоенный отец. — Тусовку устроили молодёжную. Впечатления производят, общаются. Потом перед домом новые люльки появятся, а кто папа? Кто, спрашиваю?! А никто! Или неизвестно кто, что ещё хлеще. Этот вопрос, как всегда у Лели случается, открытый будет. И всё — то у неё нечаянно да случайно, но почему — то с завидной регулярностью!
Присел Сварог на ветвь дуба солнечного, дерева мирового, тряпицу мокрую подобрал, снова ко лбу приложил и застонал. То ночь бессонная сказывалась, поскольку привычки свои в гостях родня любимая менять не собиралась, и всю ночь в раю творилась самая натуральная вакханалия.
Вздохнув, Сварог посмотрел в другую сторону. Там кусты смородинные тряслись. Ежели долго смотреть, в глазах светлячки мельтешить начинали.
— Вот кто там? Даже гадать не буду — сатиры там. И Додоля, жена Перуна, тоже там отирается. Эх, кому что, а вшивому баня! Вот ведь бабёнка гулящая — нигде своего не упустит!
На реку молочную Сварог и смотреть не стал, чтобы окончательно во гнев не впадать, да скандалы с разбирательствами не устраивать. Заблевали, паскудники, все берега кисельные. Молоко скисло — за версту не подойдёшь к речке, такая вонь стоит, что уму то непостижимо.
Мысли райского управителя в другом направлении потекли: не всё же из — за детей расстраиваться, других причин для печали пруд пруди. Вернулись мысли Свароговы к незваным гостям, заполонившим Ирий. Помимо греческой родни, кажется, ещё и италийские родственники присутствовали, но Сварог точно о том сказать не мог. Больно уж они с греческой роднёй похожи, будто их кто продублировал. И он никогда не знал, с кем только что поздоровался — не то с внучатой племянницей Герой, не то с племянной внучкой Юноной.
Ещё кельтская родня в полном составе гостит, тоже вроде как ненадолго. И готов был Сварог поспорить, что речку они запоганили. Э — эх, где жрут, там и… гм… всё остальное делают.
Сварог и в первый день не порадовался гостям, разве что подивился наплыву невиданному, и немного в панику впал.
— Утро раннее, свежим дождём умытое, ясным солнцем согретое, праздничной радугой наряженное, а смотреть на красоту эту прежней радости нет, — сокрушался он. — И никуда от этого не денешься, не спрячешься. Нарушен покой безвозвратно и окончательно. Хотя…
Вспомнил Сварог, что есть одно место, где схорониться на время можно, от шума да гама отдохнуть. Взлетев ввысь, направился прямиком к облаку родительскому, что в дальнем конце Ирия, над горой Хванчурой зависло, прямо над печальным деревом кипарис, растущим на вершине. Облако, что туча грозовая, черным черно, молнии то и дело прошивают облачную ткань, но гром ещё не гремит, что сильно Сварога обнадёжило. Конечно, отец его, Род Светлый, сердится — это и дураку понятно, но до кондиции родитель ещё не дошёл, бушевать не начал. Отсутствие громовых раскатов о том говорило.
Светлый Род тоже ночь беспокойную провёл. Осунулся, потемнел ликом, под глазами круги от бессонницы обозначились, на правом глазу веко дергалось. Обычно родитель Сварогов ровно сидел, будто аршин проглотил, плечи вширь развёрнуты, голова на плечах этих гордо посажена. Взгляд ясный, сомнениями незамутнённый.
Впервые Сварогу наблюдать довелось, как отец его горбится, да головой то и дело на грудь никнет. Будто постарел мгновенно Род, одряхлел, высох. Но не то поразило Сварога, другое ему стало удивительно, непонятно. Разным видел он родителя своего — и в раздражении сильнейшем нервенном, и во гневе страшном, но вот такую печаль глубокую, что сегодня в глазах Рода плескалась, такое отчаяние безнадёжное, какое во всей его позе просвечивало, впервые наблюдать довелось. Да так же эти чувства глубоки и остры были, что зашлось сердце райского управителя в болезненном приступе, сжалось в предчувствии беды неминучей…
— И — эх… — не сдеражвшись, вздохнул Сварог.
Поднял Род голову, посмотрел взглядом невидящим сквозь сына — и задумался, будто открылось ему что — то, другим неведомое. Так оно и было. Не зря же всегда держал он на коленях книгу Голубиную: всё скрытое ему открыто, всё тайное — явно, всё тёмное — светло. Сейчас дедушка Род не знал, куда руки деть — книгу ведь так и не вернули ему. Давненько уж внуки за ней в земли Латынские отправились, да что — то подзадержались.
