судя по одному из его комментариев, относящемуся к другому вопросу: «Во-первых, в цитированных источниках нет никаких сведений о том, что исторический или евангельский Пилат был римским всадником по социальному положению; был кавалерийским офицером в прошлом; имел военную награду – «Золотое копье»… Я вынужден сознаться в невежестве – так и не удалось узнать, откуда Булгаков это почерпнул.
Именно почерпнул, а не выдумал; таков уж его метод в этом произведении» [19]. Известно только, что, судя по роману, сила инфернального лунатизма проявляется под лунным светом, точнее, под полной луной, мучительно действуя на память больного, и что виновником болезни является нечистая сила. Благодаря этой болезни Никанор Иванович Босой и не забывал свой сон: «Никанор Иванович не только не ходит ни в какой театр ни за деньги, ни даром, но даже меняется в лице при всяком театральном разговоре. В не меньшей, а в большей степени возненавидел он, помимо театра, поэта Пушкина и талантливого артиста Савву Потаповича Куролесова. Того – до такой степени, что в прошлом году, увидев в газете окаймленное черным объявление в том, что Савву Потаповича в самый расцвет его карьеры хватил удар, – Никанор Иванович побагровел до того, что сам чуть не отправился вслед за Саввой Потаповичем, и взревел: «Так ему и надо!». Более того, в тот же вечер Никанор Иванович, на которого смерть популярного артиста навеяла массу тягостных воспоминаний, один, в компании только
с полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса. И с каждой рюмкой удлинялась перед ним проклятая цепь ненавистных фигур, и были в этой цепи и Дунчиль Сергей Герардович, и красотка Ида Геркуларовна, и тот рыжий владелец бойцовых гусей, и откровенный Канавкин Николай». Босого начал мучить инфернальный лунатизм, как сказано, «в прошлом году». Такое Иван мог написать, если Куролесов умер
за год (и не раньше) до завершения романа о Мастере и Маргарите. Выходит, что Босой, забыв свой кошмарный сон, вспомнил его под луной
спустя 7 – 10 лет. Также «память о черной магии и ее разоблачениях оказалась очень живуча» у Жоржа Бенгальского, в связи с чем он порвал с работой в театре Варьете, «ибо понимал, что представать ежевечерне перед двумя тысячами человек, быть неизбежно узнаваемым и бесконечно подвергаться глумливым вопросам о том, как ему лучше: с головой или без головы? – слишком мучительно». «Осталась у него неприятная, тягостная привычка каждую весну
в полнолуние впадать в тревожное состояние, внезапно хвататься за шею, испуганно оглядываться и плакать». А «Григорий Данилович не нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он
залитое луной треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробирающуюся к нижней задвижке». Иван Николаевич даже знает наизусть, как будет себя вести в очередное полнолуние Николай Иванович: «Боги, боги! – начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного, –
вот еще одна жертва луны… Да, это еще одна жертва, вроде меня».
По всей видимости, именно благодаря инфернальному лунатизму были написаны московские главы второй части романа. Заключительная часть эпилога посвящена описанию одной из прогулок профессора Ивана Николаевича Понырева в весеннее праздничное (то есть пасхальное) полнолуние. Личная встреча с сатаною не повлияла на его веру в потусторонний мир нечистой силы, существование которой подтвердил его сосед Мастер: «Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и вылечился». И, тем не менее, он стал заложником луны: «Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды». Инфернальный лунатизм, таким образом, поглотил его память не слабее, чем память Мастера. Правдивый Повествователь трижды повторяет молитвенную фразу Пилата: «Боги, боги мои!», которую невольно произносит сам Мастер. И с этой же фразой на устах предстает нам Иван в эпилоге.
Ясно, что подобные явления имеют не естественный, а инфернальный характер, что их источником может быть только нечистая сила (хотя бы потому, что в романе другой потусторонней силы нет). Поэтому можно допустить, что Иван написал большее число московских глав второй части романа на основе подобных сновидений. Московские главы второй части романа – это сплошная ночь и полная луна, и вся эта история с Маргаритой ему просто пригрезилась. А не сообщил он это читателю, чтобы тот не догадался, кто автор «Мастера и Маргариты», потому что Правдивый Повествователь, как мы видим, скрывает свое имя и не хочет открываться читателю. Он сделал все возможное, чтобы отделить себя от самого себя, будто Иван Бездомный – это не он, а призрак сновидения.
Раз вторая часть романа – сплошной лунный сон, то она приобретает и соответствующий лунный характер, характер некоторого сказочного повествования. Лидия Марковна Яновская проводит характерное различие двух частей книги Михаила Булгакова: «Они очень по-разному написаны, эти две части романа. Стиль части первой почти реалистичен, несмотря на то, что фантастика здесь начинается с первых же страниц – с появления дьявола в Москве и скрещения эпох, разделенных двумя тысячелетиями. Часть первая полна реалий бытия – при всех великолепных всплесках фантасмагории (в сеансе черной магии или в главе о посещении киевским дядей, а потом и буфетчиком «нехорошей квартиры»). Образы и судьбы людей на фоне фантастических событий развиваются во всей жестокой земной реальности – и в настоящем и в прошлом. И даже приспешники сатаны удивительно конкретны и зримы… А часть вторая романтична. Поэтическая фантастика полета Маргариты переливается в фантасмагорию бала у Сатаны, и блистательные сатирические сцены в этой части не снимают ощущения торжествующей бесконечности вымысла» [20]. При этом Л. М. Яновская тоже не может не признать, что, вероятно, роман написан Иваном: «И не предположить ли, что этот бал, и «евангельские» главы второй части, и Маргарита с ее полетом – созданы воображением Ивана Николаевича Понырева, потрясенно и навсегда запомнившего рассказ мастера? Но тогда и фантастическое разрешение судеб, окончательно развязывающее все узлы в романе, тоже его создание?» [21].
Если признать, что вторая часть романа является порождением болящего сознания Ивана, то вторая таблица будет выглядеть следующим образом:
