грамотно. Записала только свою просьбу: «Прошу выделить мне комнату по потере кормильца» и села в конце очереди ждать приема к инспектору по жилфонду, стараясь не расплескать настроя, а войти и складно всё сказать. По-культурному.
Когда она вошла кабинет, за большим двухтумбовым письменным столом сидел пожилой представительный мужчина. Совершенно лысая, как старое завалявшееся яйцо голова, коричневое лошадиное, с массой морщин лицо.
Он устало, то ли от значимости своего положения, то ли по особой вежливости исполкомовских (кто их знает, этих начальников) тихо сказал:
– Садитесь.
Когда она села, он так же тихо и отрешенно спросил, сцепив руки:
– Что у вас?
Она вдруг заволновалась, забыла всё, что приготовила, суетно не знала, куда деть руки, и начала вываливать всё без плана. От себя и своих чувств.
– У меня муж умер, – начала она, чувствуя, как поднимается давление, – вернее погиб, то есть не погиб, а его сбросили насмерть с электрички. Не знаю, как это одним словом сказать.
– Да. И что? – тихо, не расцепляя рук и не меняя позы, спросил инспектор.
– Он работал, и я работала. И мы тут в Подгороднем снимали комнату в надежде, что он получит квартиру. А теперь, когда он умер, погиб, я не могу тянуть съемную.
– Приехали? Вы ведь приезжие? – перебил он её рассказ-монолог.
– Да, – выпалила она и сама почувствовала, что излишне торопится, а он своим тихим голосом и вкрадчивостью прорежает её речь. Но она всё равно продолжила.
– Да, я приехала. У меня тут работа и ребенок от него.
Она хотела ещё что-то сказать, потому что запал был на большее, но он опять перебил её тихо и вкрадчиво:
– Мы не строим.
– Что-что? – не поняла она.
– У меня для вас ничего нет. – И повторил: – Мы не строим.
Но она не смогла удержаться. Она должна была сказать всё, что у нее накопилось в душе после смерти мужа, после остракизма хозяев съемной, после отчуждения родни мужа. Она должна была обязательно кому-нибудь это сказать. И она сказала:
– Вот я и хотела. Мне бы хоть какую-то маленькую комнатку. Правда, хоть очень маленькую.
Но он, не повышая голоса, повторил:
– Мы не строим.
Но она не могла остановиться. Как это? Столько мучений сюда прийти, отсидеть очередь и для того, чтобы тебе это сказали?
– Ну, правда, поверьте, мне очень надо, ну хоть самую малюсенькую, – попросила она.
– Мы не строим, – не повышая голоса, сказала человеческая фигура, напоминающая невозмутимую статую.
Тут её кинуло в жар.
– Что же мне тогда делать?
– Обратитесь на свою работу, – всё так же невозмутимо и тихо продолжал инспектор.
Ей хотелось сказать ещё много чего такого, что таилось в её душе и что до этого она не хотела говорить. И как ей было тяжело хоронить молодого мужа и как ей невыносимо теперь жить одной и что сын её неизбежно оказался в одиночестве. Но она вдруг поняла: вот, правильно говорили девки – в исполком ходить – сколько нервов нужно, а итог всегда один – ты разговариваешь со стеной.
И она, забыв про заявление на столе и его голову как залежалое яйцо, пошла разъяренная, как лев, и сраженная, как лань, в своей жажде социальной помощи. И шла домой после исполкома долго, специально не напрямки, а по шоссе, чтобы выпустить пар, так сказать. Подойдя к дому, решила не сдаваться. Какой черствый человек! Надо ехать на работу, просить там комнату. Не сдаваться.
Ну и поехала к себе в депо.
Там, в кабинете начальника, как-то по-особому пританцовывая, маленький человечек с улыбчивым лицом и детской лопаточкой на рабочем столе сажал на противень рассаду помидоров.
– Вы ко мне? Слушаю. Говорите. – Не отвлекаясь от работы и не смотря на нее, произнес он. – Слушаю, слушаю, не тратьте свое и мое время.
– У меня муж был, а потом он погиб. А свекровь на меня взъелась и хозяйка на съемной попросила меня выехать, а мужчина, с которым я начала жить для помощи и воспитания ребенка не захотел мне помогать социально, и мы с ним расстались.
– Да? Муж умер. Дальше, – напомнил он, прорыхляя канавку между двумя грядками.
– А мы с ним снимали комнату.
– Да. Снимали. Дальше. – Так же не глядя в её сторону, но восхищенно на саженцы. – Вопрос! Вопрос!
– Что-что? – не поняла она.
– В каждой ситуации должен быть вопрос. У вас какой вопрос ко мне?
– Теперь я одна, снимать не могу. Что мне делать?
– Вот. Видите? Вы дозрели до вопроса. Это уже хорошо. Но у вас он поставлен некорректно. Нельзя начальника ошарашивать глобальным вопросом «Что вам делать?» Вы должны, прежде всего, сузить его до своей теперешней ситуации и добавить некоторых деталей для совместного решения со мной.
Она ничего не поняла, но, глубоко вздохнув, выпалила про вчерашнее:
– Я написала заявление в исполком с просьбой дать мне комнату по потере кормильца.
– Вот видите, как хорошо вы поступили. Вопрос сузили, ввели свои реалии и подали в письменном виде. Ну, вы просто молодец! Вы успешный ученик!
Это матери уже не понравилось, и она его перебила:
– Знаете, что они сказали?
– Я слушаю, слушаю.
– Они сказали, что не строят. Они сказали, чтобы я ехала к вам и у вас подала такое заявление.
– А вот это они молодцы! Надо же как лихо завернули! – и он впервые добродушно посмотрел ей в лицо. – Да они у вас просто бюрократы, я смотрю. Знают, что ответить, не подкопаешься.
Это ей опять не понравилось. Она опять перебила его:
– Так какой же будет ваш ответ?
– А вот это, милая женщина… Кто вы у нас по штатному расписанию?
– Весовщик с Ржевки. Выпхина.
– Ну, так вот. Мы ведь тоже не строим, как ни огорчительно бы это не звучало.
Она задохнулась от возмущения, хотела что-то пальнуть, но он её перебил.
– Ну правда, не строим. Ну вот честное слово. Хотите я вам выпишу машину угля? Антрацита? Будете всю зиму печку топить. Это самый лучший уголь. И вам положено.
– Я даже не знаю, – смешалась она.
– А что не знать-то? Есть склад у вас? В вашем городе паровозы есть?
– Есть.
– Значит и отпускной пункт есть. Берите квитанцию, я вам выпишу. И до свидания.
Так мать взяла меня на угольный склад. Там меня посадили рядом с шофером. Кран насыпал уголь, дежурная взяла накладную, и мы поехали к хозяйке. Ехать было недалеко. А после того, как остановились на хозяйкином участке, я, как и все взрослые, залез в кузов и кухонным совком тоже пытался сбрасывать уголь
