ребенком… Вам его оставить негде? А вы возьмите его с собой. Если это мальчик – ему понравится. Мы будем ехать и разговаривать про нашу жизнь. А он будет рулить понарошку. Всё получится. Договорились? И привет Катерине Ивановне.
Захлопнув за собой дверь кабины и поехав в сторону проходной, Лёша всё повторял: «Бежать, бежать, скорее бежать, как я мог вчера согласиться на это? Это же черт знает что могло случиться. А убежать в серьезный брак – самое лучшее».
Поэтому когда Любка вышла на помост забирать документы, он не стал вытаскивать заготовленную фразу «Я спешу, потом приеду», а сказал ей радостно, в лоб, отомстил за вчерашнюю вакханалию с ним, серьезным человеком. Сказал ей в два слова:
– Женюсь, Люб.
– Как? – опешила та и посмотрела в сторону весовой. Так-так. Тимохина меня обскакала. Ну, я ей задам. Матушкой грузового двора быть? Распоряжаться чужими мужиками? Ну, я тебе задам, ишь, прыткая какая!
Глава 18. Алексей выписывается из общаги
– Что, Леш, поздно? – спросил Егорыч. Его все в автоколонне звали Егорычем и никто по имени.
– Работал, выписываться приехал, – скупо, по факту, ответил Алексей.
– Жаль, а я с тобой пожить собрался.
Алексей удивился, ведь никакой горячей дружбы между ними не было. Егорыч да Егорыч. Ни к радио, ни к газетам не пристрастен. Ничего особенного за ним не припоминалось. Хотя и плохого от него не было. Так что он не нашелся, что ответить. Наоборот, Егорыч за него ответил на свой же вопрос.
– Часто ведь горлопанов поселяют, людей несдержанных, пьющих. Сразу по приходе в общежитие норовят в женщин и вино окунуться. Тяжело с ними, хлопотно. А ты ни в каких пороках не замечен, в дебоширстве не участвовал. Я сам спокойный, тихий человек, и ты человек выдержанный. И оба мы – ветераны. Этим всё сказано. Ты – военный да две войны прошел – Финскую и Отечественную. Я, считай, тоже две – Халхин-Голл – Монгольская и Отечественная. Так что я тебя сразу приметил, и ты мне понравился. Что мне с ними? Я с тобой бы хотел продолжать жить. Мы ведь научились одному на войне: по-солдатски выживать. И нас уже не переделать.
И в мире мы будем жить, как на войне. Потому что все силы жизни мы оставили там и нас на мир уже не хватает. Прав ли мир в мире или не прав – я не знаю. Я привык только к одной правде и к одному порядку – по-солдатски выживать на войне. И всё. Мир для меня слишком шумен и бестолков в своей жажде жизни. Мы так никогда не жили. Мы были скромны в своей солдатской доле и в смерти. Когда лежишь в окопе перед атакой, ты знаешь, что тот, кто рядом с тобой лежит, не брат и не сват и даже не знаком тебе, но чувству ешь кожей: он родной мне, как ты сейчас, он поднимется и пойдет. И никакие слова не нужны были. Без них всё чувствовал. Вот и с тобой я, как на войне, не хотел бы разлучаться. Ведь на войне – с кем своевался, того и держишься.
– Но есть ведь и другие.
– Нет, они – люди мира. Они себя в нем хорошо чувствуют, пусть беспутные и шумные и разбрасывают себя. Но это – не по-моему. По-моему здесь – только ты. И мир, и война не прощает не последовательности. Мы три месяца с тобой прожили, даже не знакомясь. Нам это было не нужно. Мы знали друг друга и так. Ты хорошо подумал, куда ты пойдешь? Решил – иди, конечно, псковский ты или ярославский. Я привык к тебе, хотя по мирным меркам мы всего каких-то три месяца вместе. А на войне в три месяца вся жизнь могла уместиться. Тогда оба – солдаты, сейчас оба – шоферы. Ну, решил – иди, конечно. А куда?
– Я встретил хорошую женщину, почти ровесницу мне (мне – сорок), и она мне очень понравилась. В том числе и потому, что очень похожа на мою старшую сестру, которую я и всегда-то уважал, а после смерти матери считал, что теперь в моей жизни она – заступница. Она совершенно так же, как в детстве, взяла недавно меня за руку, посмотрела мне глубоко-глубоко в глаза и сказала с расстановкой: «Я знаю, ты одинок в жизни и душой. Тебе обязательно нужна женщина. Хорошая, серьезная, не гулёна и не пьющая, желающая создать семью». И у меня теперь есть такая хорошая женщина, это я знаю точно. Правда, у нее ребенок.
Напарник по общежитию долго и опасливо молчал, напрягая себя и краснея, будто получил похоронку, но всё-таки сказал:
– Женская душа – потемки, а чужой ребенок – и вообще мрак. И мне странно, как ты – опытный солдат, так легко поддался на уговоры. Сколько я видел после войны переломанных мужских судеб, переломанных именно из-за женщин. Спокойно ходили в атаку на войне, но их трясло в отношениях с женщинами. Они не хотели понять, что мы свое оставили на войне, у нас нет сил строить мир. Мы можем только в одиночестве, держась за однополчанина, доживать. Сколько я видел таких судеб мужских! Польстившись на семейное счастье и получив от женщины зуботычину, они быстро сгорали, спиваясь от произошедшего ужаса. Его, орденоносца, уважаемого всеми за подвиги, как мальчишку выставлять на улицу? Срамить при всех и вообще глумиться над его жизнью и личностью, и судьбой? Давить, травить, уничтожать морально? У нас нет сил на это – ты понимаешь, Алексей? А женщина – она этого знать не хо чет. Ей дай деторождение, хозяйство, достаток. Другого она ничего знать не хочет. А у нас на это нет сил. Но если решил, конечно, иди.
Собрав простыню, одеяло и наволочку в один узел, всё общежитское, а в другой – свои вещи, Алексей вышел, несколько обескураженный разговором.
Кастелянша Капитолина Ивановна – полная, приятная и разговорчивая женщина, всегда в новом хрустящем халате, сидящем на ней, как мундир, по моде 40-х годов, когда военное было и нуждой и модой жизни, встретила его опытно и умягчающее.
– Белье принесли? Ага, давайте! Бельё сдавать – хорошо. Алексей Михалыч, ведь, говорят, вы женитесь? Сознайтесь ведь, правда? Как это достойно и романтично! Белье сдавать общежитское, менять его на свой дом и семью – хорошо. Говорят, она хорошая женщина? Правда, говорят, у нее ребенок? Но вы же солдат, Алексей Михалыч, вы же
