— Постоялого двора что ли? Есть, как не быть…
— Так не проводишь ли нас прямиком туда, честной агар?
— Агар агаром, а не тружуся даром, — сказал пастушок и подло прищурился.
— Какую же ты хочешь с нас плату?
Пастушок взглянул на форла, словно прицениваясь, и с готовностью выпалил:
— Два рофа рабады, лухтики в голечном масле, крылышко фогоратки, мясную похлебку с корсовой кашей, ломоть идреца с жерфом и дюжину лацаев с вареньем.
— И это все в тебя влезет? — сказал Кин Лакк и в изумлении окинул взглядом щуплую фигурку.
— Что не влезет, с собой унесу, — проворчал несытый мальчишка.
— Ладно, по рукам! — не скрывая радости, воскликнул форл, и оба с царевичем вскочили в седла.
По какой дороге из четырех погнал провожатый свое стадо, Кин Лакк к вящей своей досаде так и не разобрал, хотя наступившая тьма и не была ему помехой.
— Поторопись, сынок! — прикрикнул он на мальчишку, ступавшего неспешно, словно и не ночь кругом. — Поторопись, не то лухтики простынут!
Но не успели они продвинуться и на один атрор, как дорога круто пошла вниз и в долине засверкали огоньки Саклара.
* * *
— Какие гости! Какие гости! Рад в оба сердца! — заискивающе проговорил хозяин постоялого двора, с трудом подбирая и произнося цлиянские слова.
— Можешь говорить по-своему, агар, — сказал царевич на чистейшем крианском. — Нам ведомо наречие Кри.
— Но не задавай лишних вопросов, — прохрипел Кин Лакк, отдавая хозяину поводья обоих гавардов.
— Что вы, что вы! Какие вопросы? — сказал хозяин, расплываясь в улыбке. — Никогда никаких вопросов не бывает у меня к честным агарам. Лишь бы платили звонкими хардамами за еду и ночлег.
— Ну и славно, — сказал Кин Лакк, извлекая увесистый кошель из седельной сумки и выкладывая в волосатую лапу харчевника блестящие шарики. — Вот тебе четыре хардама. Если все будет ладно, утром получишь еще столько же.
Он мягко подтолкнул царевича к дверному проему, сам шагнул следом и поманил за собой мальчишку-пастуха, уже отпустившего стадо разбредаться по деревне.
Единственный длинный стол и грубые лавки из струганных досок стояли посреди харчевни, утопая в опилках, которыми был густо посыпан пол. В очаге с уютным треском полыхал огонь. Из двери в соседнее помещение доносились соблазнительные запахи. Вскоре явился хозяин, пристроивший в стойла гавардов и задавший им корму. При свете очага и громадной масляной лампы, стоявшей посреди стола, Кин Лакк разглядел его багровое и тоже на редкость масляное обличье.
— Принеси-ка, хозяин, выпить и закусить, а прежде — горячей воды, умыться с дороги, — прохрипел Кин Лакк. Получив воду в чистом котелке и полив царевичу на руки, он услышал недовольное ворчание пастушка, пристроившегося рядом с ними за столом со своим, как видно, излюбленным присловьем:
— Агар агаром, а не тружуся даром.
— Эй, хозяин, а этому юному обжоре подай-ка два рафа рабады, лухтики в голечном масле, мясную похлебку с корсовой кашей, ломоть идреца с жерфом и дюжину лацаев с вареньем.
— И крылышко! Крылышко фогоратки! — утробно проревел мальчишка. Форл усмехнулся, кивнул и с изумлением услышал в ответ:
— Будет исполнено в точности, господин.
Проводив хозяина своим пристальным птичьим взглядом, Кин Лакк тут же наклонился к царевичу и зашептал:
— Не нравится мне эта деревенская харчевня, в которой подают, что ни попросишь. Сдается мне, что нас тут поджидали.
— Ничего не поджидали, — почти закричал мальчишка, неприятно поразив форла своим на редкость тонким слухом. — Это все для охотников наготовили, для охотников из Дигала. Они обещали к вечеру вернуться, охотники-то, и не вернулись.
— А ты откуда знаешь? — страшным голосом вопросил Кин Лакк.
— Да уж знаю, — буркнул мальчишка. Но в этот лум, помешав Кин Лакку углубиться в распросы, к столу подоспел хозяин с кувшином рабады и дымящимися горшочками на темной широкой доске. И как только он разлил рабаду по рофовым кружкам, прежде составив горшочки на стол, входная дверь с треском распахнулась и в харчевню влетел какой-то здоровенный молодец с разорванным воротником из белых цинволевых кружев, всклокоченными волосами и горящим взором. Первым делом он рванулся к окну и высадил его, ударив ногой в переплет. Молодец помедлил, развернулся и стремглав кинулся на обомлевшего хозяина. Ур Фта вскочил из-за стола, лишь только грохнула дверь, и схватился за рукоять цохларана, но Кин Лакк удержал его, ожидая, чем обернется дело и не очень-то сочувствуя багроволицему харчевнику. Меж тем неведомый здоровяк сгреб того за грудки левой рукою, правой выхватил из ножен, болтавшихся у бедра, кинжал с волнистым лезвием и, помахивая им под носом у трясущегося хозяина, ровно и внушительно проговорил:
— Если жизнь дорога, покажи, где укрыться, а этим, — он кивнул в сторону распахнутой двери, — скажешь, что я-де выпрыгнул в окно.
Хозяин часто закивал и, освободившись от железной руки, душившей его его же собственным воротом, провел незваного гостя на кухню. И тут же вылетел обратно, причем похоже было на то, что его подогнали хорошим пинком. Едва бедняга отряхнулся, приосанился и сделал шаг по направлению к двери, как на пороге появились новые посетители. Это были деревенские жители — один постарше, коренастый и грузный, как тинтед на задних лапах, и такой же злой. Двое других, молодые и долговязые, так свирепо размахивали коптящими факелами и сучковатыми айоловыми дубинами, что Кин Лакку не удалось толком разглядеть их лица.
— Где он? — заорал коренастый неожиданно тонким голосом.
— Рех, старина, клянусь тебе, он выскочил в окно, — с подкупающей искренностью пролепетал хозяин. Доверчивые преследователи, все трое, не долго думая, вывалились в оконный проем и с воплями скрылись в темноте.
Харчевник некоторое время глядел им вслед, не двигаясь с места, затем очнулся, бросился к разбитому окну, захлопнул уцелевшие ставни и, тяжело дыша, опустился на лавку.
Немного погодя, незнакомец явился из своего укрытия взорам недоумевающего Кин Лакка, мальчишки-пастуха и до полусмерти напуганного хозяина. Он уже успел слегка пригладить кудрявые волосы, привести в порядок одежду и вложить кинжал в ножны. Подойдя ближе к свету, молодец широко улыбнулся и учтиво поклонился Ур Фте и Кин Лакку. Был он о двух руках, но из тех, о ком говорят: «Двумя все четыре переломает». Ростом керпита в полтора, лицом белее первого снега, с глазами черными и горящими как угли и тонкими губами, красными как свежая кровь шарпана.
Густым бархатистым голосом он произнес:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
