Читаем без скачивания Театр мертвецов - Михаил Март

Четырехкомнатная квартира Антона Грановского вызывала восхищение у всех, кто в ней побывал. Тут даже зимний сад имелся, а самая маленькая комната составляла тридцать два метра. Анна Железняк уже давно привыкла к хоромам главного режиссера и воспринимала их без эмоций. Она была одной из любовниц диктатора, который терпел ее несколько лет.

Обычно Грановский влюблялся, причем пылко, в какую-нибудь двадцатилетнюю модель, не отпускал ее от себя пару месяцев и с той же пылкостью забывал о ней. Но Анна всегда находилась под боком, и, когда на режиссера нападала хандра, она умела его утешить. Сама девушка называла такие эпизоды пересменкой, проблемами, в которые ей удавалось втиснуться на короткий период перед очередным увлечением стареющего самца. Сейчас наступило ее время, и грех не воспользоваться своим положением. Они сидели в гостиной у камина, пили коктейли, ставили пластинки и разговаривали ни о чем.

В дверях сидела огромная овчарка с головой, как у теленка, и снисходительно поглядывала на ерзавшую по ковру охмелевшую парочку. Анна побаивалась собаки не меньше, чем ее хозяина. Один раз зубами щелкнет – и ноги не станет. Зато Антон не кусался. Он сжирал людей целиком, безболезненно. Раз – и нет хорошего человека. И вот такие сволочи правят миром и имеют безграничную власть!

Она терпеть не могла Грановского, но что делать женщине в двадцать семь лет, если она полна творческих сил, энергии и таланта?! Где еще она могла получить роль Клеопатры? А в кино ее приглашали играть только стервозных подружек главных героинь. Однажды она такую сыграла, и очень удачно, после чего ей на лбу поставили штамп. Все в этой жизни Анне уже надоело, одно и то же, ни удивляться, ни радоваться нечему. Так, бесполезное времяпровождение и взгляд на жизнь с запыленным взором. Оставалось лишь показывать себя другим и демонстрировать свою сексапильность. Так могло длиться до бесконечности, если бы не резкая встряска.

Анна очнулась от дремы и почувствовала холодок смерти на нежной, чувствительной коже. Смертоносный смерч пролетевший за кулисами «Триумфа», многих заставил проснуться. Кто-то думал о смерти, а кто-то вспомнил о жизни. Не такая уж она плохая и безнадежная, чтобы с ней прощаться в расцвете лет.

– Антоша, дорогой, зачем ты впихнул меня в эту ужасную пьесу?! Это же не моя роль! Ну кто поверит, что я прожила двадцать лет с мужем и он нашел любовницу, чтобы меня бросить? Сколько же этой любовнице лет? Девять?

– Какая разница? – промычал Грановский, делая глоток из фужера.

– Но там есть текст, где он говорит, что его новая подруга в два раза моложе.

– Мы выбросим этот текст. Глядя на тебя из зрительного зала, можно поверить, что ты водишь внуков в школу…, в десятый класс.

Он засмеялся, довольный своим остроумием. Глупец! С его-то опытом он мог знать, что можно говорить женщине, а что нельзя. И не просто женщине, а актрисе. Можно считать, что он нажил себе кровного врага. Анна проглотила этот кусок. С трудом, но проглотила.

– А если я не стану играть в этом спектакле?

Грановский едва не поперхнулся своим коктейлем. Он попытался сделать серьезное лицо.

– С дерьмом смешаю и голой в Африку пущу. Ты это кому условия диктуешь? Что думаешь, тебя во МХАТе ждут на роли всех трех сестер сразу? Каракатица! Пока я жив, ты будешь делать то, что я велю.

Аня взяла бутылку с коньяком и, налив себе полфужера, выпила залпом.

– Ты-то жив, а меня не станет.

– Чушь собачья! Ишь, замандражировали! Какой-то козел переборщил со своими хохмами, а вы уже обосрались все!

– Четыре покойника, по-твоему, похоже на козлиные хохмы? Сам-то понял, что сказал?

– Хватит меня учить! – вдруг он улыбнулся, и эта улыбка смахивала на обезьянью гримасу. – Ладно, подруга, тебя я в обиду не дам. Грудью за тебя лягу!

Над этим можно было посмеяться. Грановский в одних трусах без своих шейных платков и клетчатых пиджаков выглядел жалким подобием, эдакой пародией на то, что принято считать мужчиной. Вздыбленная бахрома вокруг лысины, слюнявые губы, трясущийся второй подбородок, покатые, узкие плечики, выпуклый животик и розовая тонкая кожица с синими прожилочками. О какой груди шла речь, понять трудно, особенно если ею собираются защищать. Аня почувствовала себя совершенно беззащитной.

– Неужели в театре баб мало! Роль-то плевая. Тоже мне, драматург нашелся! Бред пятиклассника! Где там психология, образы, мышление? Словоблудие сплошное! Примитив полнейший!

– Не буянь, коза! – визжал пьяным фальцетом Грановский. – Люди идут на эту туфту, смотрят ее и хлопают. Билеты проданы, а значит, публике нравится. Сейчас времена такие, чем примитивнее и глупее, тем больше нравится. Люди не хотят думать, им твои высокие материи триста раз приболели. Останови парня или девчонку на улице моложе двадцати лет и спроси, кто такой Тургенев. Они тебе скажут, что он депутат от ЛДПР, если вообще сумеют понять твой вопрос. Кроме «продвинутого» пива, они ни о чем не слышали. Этикетки легче читаются, там только одно слово написано, да еще большими буквами. По слогам можно прочесть, а потом выучить наизусть. Глубину захотела, образы ей подавай! Знай верти жопой на сцене, и большего от тебя не требуется. Тоже мне Сара Бернар выискалась!

Анна едва не заплакала.

– Ну, Антошенька, ну миленький, я боюсь!

– Сказал же тебе, ничего с тобой не случится. Не могу я никого другого взять на эту роль. Ты из выездной бригады, а этот хренов спектакль мы повезем с собой в Германию.

– С кем? Из выездной бригады нас пятеро осталось из девяти. Четверо уже на том свете.

– Других найму, а в нашей конюшне один хлам остался. Ни рожи ни кожи! Гнать всех в шею пора! Сезон отыграем, всех заменю. Хватит! Контракт на год, и катись. А то слишком много выступать стали, деятели!

Он взмахнул рукой и сбил бутылки, стоявшие на пушистом ковре. Пес гавкнул, Анна всхлипнула, а Грановский продолжил свой монолог.

Главa III

Этого спектакля ждали все, кроме исполнителей. Театр оцепил ОМОН, и не от сумасшедшего маньяка, а от наплыва публики, желавшей попасть на зрелище. Перекупщики продавали билеты на задние ряды по двести долларов, и тех не хватало. Ажиотаж начался еще днем, задолго до начала спектакля. В самом театре тоже времени не теряли. Перед началом действия заменили весь реквизит. Световые отбивки отменили. Свет не должен гаснуть ни на секунду. За кулисами выставили охрану в штатском. На третьем этаже, где располагались гримуборные актеров, дежурили оперативники. Каждая лазейка в театре контролировалась. Зрителей предупредили, что, если на сцене что-то произойдет, все должны оставаться на своих местах и ни один человек не будет выпущен, пока не установят его личность.

Идея мало кому нравилась. Не все люди ходят в театр с паспортом. С кино– и фотоаппаратурой входить в зал запрещалось. Но даже такое строгое предупреждение не могло заставить человека отказаться от предстоящего зрелища. Складывалось впечатление, будто зритель очень разочаруется, если все артисты останутся живы. Такое даже не предполагалось. Опытные лотерейщики тут же почуяли запах наживы и подпольным путем выпустили билеты на госзнаковской бумаге, где были проставлены имена шести актеров, задействованных в спектакле. Принимались ставки. Рулетка закрутилась не только в районе театра, но и по всей Москве. Ставки росли с каждый часом. Куда там Мавроди со его «МММ»! Тут доходило до драки. Народ, толпившийся в переулке, требовал вывести громкую связь со сцены на улицу.

И Грановский чуть было не клюнул на эту удочку. Его вовремя остановили следователи. Все словно сорвались с цепи. Сцена превращалась в ринг на выживание. Актер и его жизнь стоили столько, сколько на него поставили. Ни центом больше.

Спектакль начался при гробовой тишине в зале. Актеры выкладывались полностью. Красавец Ольшанский, игравший Германа, по всем категориям превосходил Ивана Драгилева. Он играл человека, уверенного в себе, неуязвимого, всемогущего, но, когда его герой узнавал, что жена предала его, он резко менял рисунок роли и становился жалким и беспомощным.

Этот виртуозный переход напоминал сломленный ураганом вековой дуб и вызвал в зале аплодисменты. Картину портил Птицын, исполнявший роль адвоката, – он слишком волновался. Впрочем, для его роли такое поведение оправдывалось. Если афера жены провалится, то он первым попадет под удар.

Многие зрители увлеклись действием и забыли о возможных неприятностях.

Герман подошел к журнальному столику и схватился за телефонную трубку.

– Не теряй понапрасну времени, дорогой. Телефон отключен, жить тебе осталось пятнадцать минут, а уже через пять у тебя не хватит сил поставить подпись под документами.

Герман оглянулся.

– Документами?

Адвокат положил папку на стол.

– Согласен с тобой, Герман. Мы все здесь сволочи. Так построен мир. Каждый за себя. Кому, как не тебе, знать об этом. Но у тебя есть шанс выжить. Достаточно принять противоядие. Но ты его получишь только в том случае, если подпишешь документы, по которым все деньги и дела переходят твоей жене. Можно назвать предложенный вариант актом милосердия. Если ты умрешь, она все равно получит все, но ты лишишься жизни. Выбор очевиден.