Из ванной послышался шорох, затем тихий стон. Потом еще один, но уже громче. Максим смял шоколадную обертку, бросил ее в рюкзак и направился в ванную. Заместитель директора медленно приходил в себя, он мычал сквозь кляп все громче и громче.
– Молчи, тварь, а то воды налью. И потонешь, как Му-Му, – Максим приоткрыл кран, и на разбитую рожу замдиректора потекла тонкая струйка ледяной воды. Мужик дернулся всей тушей, врезался затылком в плитку, макушкой в смеситель и снова застонал. Максим закрыл воду, но неплотно, и Петру Сергеевичу на плешь продолжала капать холодная вода. Максим вернулся к окну, уселся на стул и снова посмотрел на часы. Со времени звонка директору дома престарелых прошел уже почти час. «Давай уже, приезжай, сволочь. Откуда ж ты едешь, не с Мальдив ведь летишь…» При этой мысли Максим грохнул кулаком по подоконнику. Ох, не дай бог, если Гузиков умотал куда-нибудь в теплые края, тогда весь концерт впустую. И что дальше прикажете делать – держать оборону, отстреливаться до его приезда? А что – место удобное, закрытое со всех сторон, вход, он же выход, только один. Надо только дыру в заборе забить или пост там поставить…
Петр Сергеевич снова завозился в ванной, пришлось подниматься со стула и идти к нему. Максим посмотрел на мокрого, дрожащего мужика с полотенцем в зубах и поплотнее прикрыл дверь в ванную. Ничего с ним не будет, выживет. Можно дать ему по башке, чтоб часа на полтора-два ушел в туман ежей ловить, но обойдемся без наркоза. Максим вернулся к окну, взялся за спинку стула, но тут же отшвырнул его в сторону, схватил куртку, напялил ее на себя, подхватил рюкзак. На клумбе, почти в самом ее центре красовалась изумительной красоты и цены белая длинная иномарка, и из нее – с водительского места и переднего сиденья – уже вываливались двое. Один – коротышка ростом с сидящую собаку в костюме и лакированных ботинках, второй – громила, жирный, сутулый в грязно-голубых джинсах, растянутом свитере и кроссовках. Мелкий орет что-то, издалека не слышно, и машет короткими ручонками так, что слишком длинные для него рукава пиджака так и мелькают в воздухе. Второй топчется, как слон, и слушает крики первого. Вот и начальство пожаловало, теперь не тормозить, надо перехватить господина Гузикова первым. Максим распахнул окно, вскочил на подоконник и прыгнул в заросли сирени под окном. Ветки согнулись, хрустнули, одна больно заехала Максиму по щеке. Он приземлился, как кот, на все четыре лапы, и с низкого старта рванул к клумбе. Двое топтались рядом с иномаркой, и смотрели на свои мобильники.
– Не отвечает! – проорал тот, который поменьше ростом. – Ты ему звонил?
– Ну да, только что! – отбивался второй. Хоть и превышал он своими габаритами первого раза в полтора, а то и в два, но говорил вежливо и обращался к первому почтительно, даже подобострастно. Похоже, что это и есть первый заместитель, или телохранитель. Значит, Гузиков, опасаясь за свою задницу еще и «личника» себе завел. Это что же получается: мы с Тамарой ходим парой, два шакала мы с Тамарой, так, что ли? Максим пулей вылетел из зарослей, промчался по дорожке под окнами гостиницы, сбросил скорость и медленно, вразвалочку направился к клумбе. На него никто не смотрел, все внимание паломников заняла громоздившаяся на клумбе блестящая иномарка. Максим достал из кармана рюкзака красную «корку» – наследство одного из VIP-охотников – выставил ее перед собой и направился прямиком к перепаханной колесами машины клумбе.
– Вы – Гузиков? Директор этого социального учреждения? Феогност… извините, я забыл ваше отчество, – Максим наступал на Гузикова, не давая ему опомниться. Тот застыл столбом, глядя то на устрашающе багрового цвета удостоверение в руках Максима, то на своего личника, то куда-то вдаль. Обвисшие щеки Гузикова шевелились, толстые мокрые губы бестолково шлепали, из горла директора вырвался то ли вздох, то ли хрип.
– Михайлович, – выдал он, наконец, – Феогност Михайлович. А вы…
– Я из областного управления по делам опеки и попечительства. Внеплановый рейд, вернее, проверка. Где мы можем поговорить? А то я тут уже почти два часа хожу…
– Сюда, пожалуйста, – Гузиков сориентировался мгновенно, – вот сюда, в эту дверку.
И, прошипев что-то своему стражу, побежал рядом с Максимом, указывая ему дорогу, забегал вперед и заглядывал проверяющему в лицо. Больше всего директор напоминал сейчас Максиму до смерти перепуганную морскую свинку – мордочка редиской вытянулась вперед, лапки подгибаются и дрожат, бежать на них сложно. Неудивительно – грызун в панике, он не знает, что ему делать, думать и говорить. Максим молча и не торопясь следовал указаниям Гузикова, вошел, недовольно поджав губы, в дверь второго корпуса гостиницы и повернул направо. Там, в пластиковой перегородке обнаружилась дверь, за ней – отгороженный участок коридора с тремя дверями. За двумя слышались женские голоса и музыка, за третьей было тихо.
– Проходите, присаживайтесь, – суетился Гузиков, лучше вот сюда. – Он открыл дверь, вбежал в кабинет первым и отодвинул стул от заваленного буклетами, счетами и старыми газетами стола. Но Максим предложение проигнорировал, он устроился с другой стороны, около подоконника и глянул в окно. «Личника» пока не видно, подождем. Надо, чтобы вся эта мразь собралась в одном месте, не гоняться же за ними по всей территории. Этот гарем за стеной тоже игнорировать нельзя, все они, суки, тут одним миром мазаны. Максим осмотрел кабинет – на бумагах и столе слой пыли, воздух затхлый, жалюзи на окнах опущены. Да, редко наведывается в свой офис господин директор, очень редко. Только для встречи проверяющих или в случае чрезвычайных ситуаций. А тут как раз такое совпадение, какая незадача. Вот и замер перепуганный до смерти директор у стены и ждет распоряжений. А их нет, и лицо у проверяющего хмурое, даже злое. Два часа он тут гулял, о господи! Два часа! А что видел, что слышал? Почему сразу не доложили? Откуда взялся? Кто такой?
Мимике лица Гузикова мог позавидовать любой актер. Максим старательно «держал» недовольное выражение и нарушать паузу не торопился. Гузикову же было уже невмоготу, и он решился:
– А давайте чайку попьем. Я сейчас девочкам скажу, и они нам сообразят что-нибудь. Или не чайку? – Гузиков старательно пытался уловить настроение проверяющего, только что ушами не шевелил. Его щеки то надувались, то опадали, губы вытягивались и шлепали друг о друга. Максим отвернулся к окну и прогудел значительно:
– Не трудитесь, обойдусь. Дверь закройте. И присядьте, вот сюда, пожалуйста, – Максим указал Гузикову на его собственное кресло во главе стола.
– Как скажете. – Директор резво выполнил приказ и преданными глазами смотрел на Максима. Тот проводил взглядом бегущего к корпусу неповоротливого гузиковского стража и выдохнул коротко. Все, они вышли на финишную прямую, останавливаться нельзя.
– Вам у нас понравилось? – начал светскую беседу директор, и Максим охотно отозвался.
– Да, очень. Даже и не знаю, что больше – корпуса подведомственного вам учреждения, превращенного в гостиницу и бордель, или грамотное использование человеческих ресурсов. Один из ваших заместителей сказал мне, что это трудотерапия.
– Простите, – Гузиков привстал в своем кресле, – что? Какая терапия? Вы о чем?
– О твоем бизнесе, о чем же еще. Доходное местечко, да? На хлеб, надеюсь, хватает? И на молоко?
– Но как же, как… – Гузиков морщил лоб, чмокал губами-варениками и вцепился в подлокотники своего кресла. «Как же так, ведь я со всеми давно договорился, всем процент идет, все довольны». – Мысли, как титры, отражались на складчатой физиономии директора.
– Ладно, это твое дело, меня не касается. – Эти слова «проверяющего» вернули Гузикова к жизни. Сжавшаяся, как сушеная груша, рожа директора разгладилась, он обмяк в своем кресле.
– Только вот что, – Гузиков вновь напрягся, как легавая на стойке, попытался вякнуть что-то протестующее, но передумал.
Максим прислушался – за дверью все тихо, не слышно ни музыки, ни голосов. Притихли бухгалтерские одалиски, ждут, чем все закончится.
