должного энтузиазма. Душа Бориса тянула его к несостоявшейся семье. Тоска, заливаемая спиртным, каждый вечер вела его в наш двор. С трёх лет я запомнила ночное битьё стёкол, пьяные скандалы, угрозы маме и бабушке, обещания поджечь дом. Днём он, так же с похмелья, считал своим долгом оскорблять маму на улице, у неё на работе, на избирательном участке, где она исполняла обязанности агитатора во время выборов. Это мне стало известно после смерти мамы и разбора её личных бумаг. Многочисленные жалобы в милицию не спасали. Безвыходной ситуации было суждено закончиться трагедией. Двум беззащитным женщинам, замученным пьяными дебошами отца, помог шедший с работы прохожий. Пьяная драка для отца оказалась последней, он погиб в тридцать семь лет. Не иначе как те семь лет, назначенные для бабушки, когда она взяла на себя убийство отца, слизала языком корова. Своего молока у нас с тех пор не было, в сарае остались одни куры. Трагизм, абсурдность, жалость к маме и бабушке сидели во мне глубоко и прочно больше полувека. И вдруг на седьмом десятке, мозг выхватил долгожданную реабилитирующую новость из потока освещаемых по радио событий. Сообщалось, что женщину оправдали за убийство мужа, который её постоянно мучил по пьяни. Милиция постоянно игнорировала её просьбы помочь. А когда её посадили, народ собрал сто тысяч подписей в её поддержку. Спасибо суду, облегчившему мою душу.
Мне порой приходила мысль, что смерть отца в молодом возрасте обязывает меня жить и за него, успеть что-то в жизни за двоих. Любовь матери не пришлось делить ни с кем. Замуж она больше не выходила. Ах, если бы не было в этом мире пьянства! Брезгливая ненависть к спиртному, сделавшая меня полусиротой, укоренялась во мне тем прочнее, чем больше я осознавала истоки моего безотцовства. Был бы отец – я бы могла и вуз более серьёзный окончить, и жизнь по-другому сложилась бы. А так только его гены предприимчивости мне достались – вот и весь капитал. В проигрыше не только я. Но и род отцовский. Можно было бы от меня получить большую отдачу. Суровым воспитателем мне была улица. Уж как расчудесно отлупцевал меня в детстве соседский коротышка Сашка. В детских уличных играх блистала я и силой, и скоростью, и массой. Бог дал роста, а гектарный огород налил руки и ноги силушкой. Но – как-то однажды при попытке крутануть юркого Саньку, чтоб придать ему ускорение долой из начерченного мелом на асфальте кружка со «знаменем», я вдруг получила от него удар по подбородку. Он просто подпрыгивал, ударяя меня снизу по подбородку своей головой, как чугунным ядром. И где он научился таким приёмчикам, поганка! Я убежала домой, умываясь слезами от боли. Был бы у меня старший брат или отец, они бы за меня дали сдачи. Только я с тех пор силовые методы исключила из своей жизненной тактики. Всегда найдётся кто-то, кто превзойдёт тебя в силе или в уменье её применить, найдя уязвимую точку противника. Душа принимает боль, как должное, когда видит в этом справедливость. Бредёшь по жизни, словно упрямый ишак. Кажется, что идёшь сам по своей дороге, но – умный хозяин в нужный момент огреет тебя дубиной, чтобы с верного пути не сворачивал. И тут уж сам решай, за что боль получил и куда свернуть, чтобы боль не повторилась. А коли не уразумеешь, не сможешь или не захочешь задуматься, так и лететь тебе в итоге в пропасть.
«Играющим тренером» для меня всегда была мама, она старалась мне втолковать не только – куда двигаться, но и – как. Не шла у меня математика. Лёгкие варианты мама мне разжёвывала, обычно изображая задачу в виде схемы или забавного рисунка. Тяжёлые же задачи сама пыталась решить с азартом, бросив обычные кухонные дела. Тут и я загоралась, наперегонки с ней старалась распутывать хитросплетения авторов задачников. В итоге, видя, что хоть и трудно, но возможно найти решение, постепенно тоже заразилась интересом к математике. Мать прекрасно справлялась с миссией главы семьи. Её строгость ко мне стала единственным моим трамплином в жизнь. Мать-одиночка не скопила тысяч на взятки, не завела полезных знакомств. Интересно, в английском языке strong – прочный – похож на наше «строгий», то есть строгостью создашь человека более прочного по жизни. Не всякий мужчина владеет этим способом создания личности. Я его тоже не сразу освоила.
В детстве чувство справедливости, заложенное с рождения, ведёт нас, как светлячок по тёмному лесу. Даёт через наши первые младенческие победы ощутить себя человеком, личностью. С высоты лет, с иронией видим себя барахтающимися в лягушатнике. С тех пор и реки переплывать приходилось, но ведь был и лягушатник с его, лягушачьими, проблемами. Так, как-то на переменке в школе задира и двоечник Данилов стал кидаться в девчонок кусочками булки. Попал и в меня. Я ответила лёгким шлепком. В ответ получила сокрушительный удар под дых. Ноги подкосились, и слёзы полились сами собой. Придя в себя через какое-то время, я выскочила из класса. За что такая агрессия, ведь это не по правилам! Эх, вот был бы у меня отец, он бы ему врезал как следует. Мысли о неадекватности поведения Данилова шарахались в моей голове между недоумением, обидой, злостью на него и, наконец, сменились жалостью к нему и желанием понять этого человека. У него пили родители, он частенько убегал из дома. На другой день я решила сесть с ним за одну парту. А через день он передо мной извинился. Нужно обязательно верить Богу, что Он не оставит милостью своей наши заслуги. Детские воспоминания были прерваны конечной остановкой метро. Я мчалась домой, чтобы найти в «Одноклассниках» свою вновь обретённую сестру. Теперь я знала её имя и фамилию. Из общения с нею я узнала, что она живёт в Казахстане, занимается торговлей. Родители её также всю жизнь работали в этой сфере. Да, такая родня была бы очень кстати в детстве, когда в голодные хрущёвские времена мы часами толклись в переполненном магазине за кукурузной крупой, отпускаемой по строгим нормам. Вспомнились мальчишечьи сандалии, которые по блату нам удалось купить с помощью соседки, работавшей продавцом. Магазины-то были пусты. Когда прочла, что сестра выросла с отчимом, в полной обеспеченной семье, о родном отце узнала лишь в восьмом классе, в моей душе «поднял голову червячок обиды». Меня дома за все мои проступки не просто упрекали или наказывали, а ещё в связи с этим упоминалось, что я вся в своего
