Желая отвлечься от дурных мыслей, король вновь обратил их на завоевание Неаполя. Королева же по-прежнему с немалым подозрением относилась к герцогу Орлеанскому. Теперь, после знаменитого случая на балу, она не упускала ни единой возможности отпустить на его счет колкое или язвительное замечание. Она надеялась на рождение второго сына, способного раз и навсегда пресечь все претензии Орлеана на французский трон. И в самом деле, 5 сентября 1496 года Анна Бретонская при всеобщем ликовании двора произвела на свет сына, и на этот раз судьбе было угодно распорядиться иначе: уже через месяц после рождения ребенок внезапно умер. Но уже через три месяца она забеременела вновь.
В августе 1497 года Анна родила еще раз крупного младенца, нареченного Франциском. Увы, ему не помогли ни переданные кормилицам амулеты, ни куски черного воска в кошельке из золотой парчи, ни даже змеиные языки различных размеров, призванные защитить малыша от сглаза.
Амулеты не дали никакого результата. Ребенок не прожил и недели. Королева была в отчаянии. Гнев Божий, который они с Карлом навлекли на себя и своих детей, вступив в безбожный союз, был неумолим, ибо у клятвопреступников, особенно венценосных, не могло быть детей… Так поговаривали в народе. Другие, не веря этому, утверждали, что всему виной происки некоего герцога, имя которого опасались произносить вслух. Впрочем, обвинения против Людовика Орлеанского обретали порой странную форму. Его подозревали в „устранении“ принцев не для того, чтобы взойти на трон, а для того, чтобы когда-нибудь самому жениться на королеве Анне, которую он по-прежнему любил. Напомнили о статье заключенного в Ланже контракта, гласившей, что, если Карл VIII умрет первым, не оставив наследника, Анна должна будет выйти замуж за его преемника…
— Для начала травят детей, а потом когда-нибудь отравят и отца… После чего останется лишь лечь к красавице в постель, — говорил кое-кто, смеясь.
Однако такие предположения были слишком ужасны, и благонамеренные люди предпочитали не высказываться [39] .
* * *
Шли месяцы, и в одно октябрьское утро 1497 года Людовик Орлеанский, желая примириться с королевой, прислал ей драгоценный подарок. Тронутая этим, Анна, ждавшая в сущности лишь повода, чтобы вновь полюбить своего бывшего жениха, подарила ему двух великолепных гончих.
После этого герцога Орлеанского постоянно видели рядом с двадцатилетней королевой. „Я ваш защитник, — говорил он порой, улыбаясь. — Ваш рыцарь…“ И глаза его становились невероятно ласковыми. Вскоре любовь и желание, которые вызывала в нем Анна, стали столь явны, что о них заговорил весь двор.
Поэтому нельзя не задаться вопросом о том, по одним ли политическим причинам король удалил тогда Людовика Орлеанского сначала из своего совета, а потом из Амбуаза?
Как бы то ни было, но разъяренный герцог отправился под Блуа в Ле-Монтиль и вновь завязал отношения с венецианцами, которые по своему обыкновению затевали темные махинации…
В одно прекрасное утро распространился слух, что Карл VIII собирается арестовать герцога Орлеанского.
Правдивы ли были эти слухи? Мы этого никогда не узнаем, ибо два дня спустя, 7 апреля 1498 года, король внезапно умер, ударившись головой о косяк низкой двери в одном из коридоров Амбуазского замка.
Тотчас же пошли разговоры об убийстве. Те, кто находился постоянно при дворе, сообщали, что за полчаса до трагедии король получил от некоего итальянца апельсин и съел его.
Не был ли этот апельсин отравлен?
Об этом тут же зашептались. Особенно когда увидели, что Людовик Орлеанский, который после смерти короля должен был вступить на престол, устремился, сияя от радости, к королеве, чтобы сказать ей слова утешения и выразить несколько преждевременно свои чувства…
Анна Бретонская, сообщает летописец, была „явно огорчена“ смертью короля. В течение двух дней она, запершись у себя в спальне, каталась по полу, испуская вопли и заламывая руки. Тем, кто стучался в дверь, она заявляла, что „решила последовать за своим мужем“. И отказывалась от еды. Скорбь ее была такова, что более уравновешенные люди могли предположить, что тут не обошлось без преувеличения» [40].
Поскольку единственным ближайшим претендентом на престол был Луи Орлеанский, именно он и вступил на престол. Несколько иначе, в гораздо более благожелательном для Людовика XII духе, рассказывает о событиях 7 апреля Филипп де Коммин в своих «Мемуарах»:
«Находясь на вершине мирской славы и исполненный благих намерений в отношении Бога, король однажды, 7 апреля 1498 года, в канун Вербного воскресенья, вышел с женой, королевой Анной Бретонской, из ее комнаты и направился ко рву замка посмотреть на игру в мяч; и повел он ее туда впервые. Они взошли на разломанную из-за проводившихся работ галерею… При входе на галерею король ударился лбом о косяк, хотя был невысокого роста, затем он посмотрел на игру и со всеми поговорил. Я при этом не присутствовал, так как за восемь дней до того уехал домой. Но мне рассказывали об этом епископ Анжерский и королевские камердинеры. Последнее, что он произнес, будучи здоровым, были слова о том, что он надеется, если сможет, полностью избежать смертных грехов и тех, которые могут ему быть отпущены. После этого он упал навзничь и потерял речь. Случилось это около двух часов пополудни, и оставался он там до 11 часов ночи. Трижды к нему возвращалась речь, но ненадолго, как рассказывал мне его исповедник, который в ту неделю дважды его исповедовал… На галерею входили все кто хотел, а он девять часов пролежал на жалком соломенном тюфяке, пока не отдал Богу душу. Исповедник, находившийся при нем неотлучно, сказал мне, что все три раза, когда к нему возвращалась речь, он говорил: „Да помогут мне Господь мой, пресвятая дева Мария, монсеньор святой Клод и монсеньор святой Блез!“ Так и покинул сей мир этот великий и могущественный государь: и в сколь же убогом месте это произошло, когда у него было столько прекрасных дворцов и строился еще один; но пришла беда — и для него не нашлось даже убогой комнаты.
На этих двух примерах [41], что приведены здесь, можно прекрасно понять, сколь велико могущество Бога и сколь ничтожна наша жалкая жизнь, в которой мы принимаем на себя такие тяготы ради мирских вещей, а смерти сопротивляться не можем — что короли, что пахари… (гл. XXV, гл. XXVII).
С королем случился удар, или апоплексия; врачи надеялись, что болезнь уйдет в руку, так что он перестанет ею владеть, но отнюдь не умрет; однако произошло иначе. У него было четыре добрых врача, но он доверился самому неопытному из них и дал ему такую власть, что другие и говорить не осмеливались, хотя накануне, за четыре дня до смерти, видели признаки болезни и хотели дать ему слабительное.
