работает, а не бродит бесцельно по тротуарам, с улицы на улицу, увертываясь от фургонов, колясок и трамваев.
— Почему у вас нет постоянной работы, голубчик? — спросила она, когда он вернулся с пустой корзинкой, едва переводя дыхание.
— Я думаю, что еще не приспособился к городским нравам. Я родился и вырос на ферме.
— А чего ради вы приехали в этот ужасный город?
— Не мог больше жить на ферме.
— Это ужасно! Что станет со страной, если все сильные молодые люди покинут землю и уйдут в город?
— Я думал, что найду работу в доках, но там никого не берут. Пожалуй, я бы и матросом мог быть, да никто не хочет брать неопытного. Я не ел уже два дня.
— Ужасно! Ах вы, несчастный… Почему же вы не пошли в какую-нибудь миссию или куда-нибудь в этом роде?
Когда Бэд принес последнюю корзину, он нашел на кухонном столе тарелку с холодным мясом, полкаравая черствого хлеба и стакан скисшего молока. Он ел быстро, едва прожевывая пищу, и остаток хлеба спрятал в карман.
— Как вам понравился завтрак?
— Благодарю вас, сударыня. — Он кивнул головой.
— Отлично, теперь вы можете идти. Благодарю вас.
Она сунула ему в руку четвертак. Бэд удивленно взглянул на монету, лежавшую на его ладони.
— Но, сударыня, вы сказали, что дадите мне доллар.
— Я никогда не говорила ничего подобного. Что за чушь! Если вы сейчас же не уйдете, то я позову моего мужа, а то еще обращусь в полицию.
Бэд молча положил монету в карман и вышел, едва волоча ноги.
— Какая неблагодарность! — брюзжала женщина, пока он закрывал за собой дверь.
Судорога сводила его желудок. Он снова повернул на восток и шел вдоль реки, крепко прижимая кулаки к ребрам. Ему все время казалось, что он упадет. «Беда, если я потеряю сознание». Он дошел до конца улицы и лег на серый щебень около верфи. Из близлежащей пивоварни вязко и сладко тянуло хмелем. Заходящее солнце пылало в окнах фабрик Лонг-Айленда, вспыхивало в иллюминаторах буксиров, сверкало желтыми и оранжевыми курчавыми пятнами на коричнево-зеленой воде, горело на изогнутых парусах медленно плывущей вверх по течению шхуны. Боль внутри утихла. Что-то пламенное и знойное, как солнечный закат, просачивалось в его тело. Он сел. «Слава Богу, я не потерял сознание».
На рассвете на палубе сыро и холодно. Троньте рукой перила — на них влага. Коричневая вода гавани пахнет умывальником и мягко бьется в борта парохода. Матросы отдраивают люки. Грохот цепей, стук паровой лебедки. Высокий человек в синем халате стоит у рычага, среди облаков пара, который хлещет по его лицу, как мокрым полотенцем.
— Мамочка, сегодня в самом деле четвертое июля?
Рука матери крепко сжимает его руку и ведет по трапу вниз, в салон-ресторан. Стюарды собирают багаж у лестницы.
— Мамочка, сегодня в самом деле четвертое июля?
— Да, кажется, дорогой мой. Это ужасно — приезжать в праздник, но я думаю, что нас все-таки будут встречать.
На ней синее саржевое платье, длинная коричневая вуаль, и вокруг шеи — маленький темный зверек с красными глазами и настоящими зубами. От платья пахнет нафталином, распакованными чемоданами, шкафами, устланными папиросной бумагой. В салоне жарко. За перегородкой уютно сопят машины. Он клюет носом над горячим молоком, чуть подкрашенным кофе. Три звонка. Он вскидывает голову. Тарелки звенят и кофе расплескивается от содроганий парохода. Потом толчок, лязг якорных цепей и постепенно тишина. Мать поднимается и выглядывает в иллюминатор.
— Будет прекрасный день, солнце прогонит туман. Подумай, дорогой, наконец-то мы дома! Здесь ты родился, мой мальчик.
— Сегодня четвертое июля.
— Это как раз очень плохо… Джимми, посиди на палубе и будь умницей. Маме нужно укладываться. Обещай мне не шалить.
— Обещаю.
Он спотыкается о медную обшивку порога и выскакивает на палубу, потирая голые колени. Он успел увидеть, как солнце прорвалось сквозь шоколадные облака и пролило огненный поток в мутную воду. Билли с веснушчатыми ушами (его родители сторонники Рузвельта, а не Паркера, как мамочка) машет желто-белому буксиру шелковым флагом величиной с носовой платок.
— Ты видел восход солнца? — спрашивает он таким тоном, словно солнце принадлежит ему.
— Я еще из иллюминатора видел, — говорит Джимми и отходит, задерживаясь взглядом на флаге.
С другого борта земля совсем близко; ближе всего зеленая скамейка с деревьями, а подальше — белые дома с серыми крышами.
— Ну-с, молодой человек, как вы чувствуете себя дома? — спрашивает господин с длинными усами.
— Там Нью-Йорк? — Джимми протягивает руку над спокойной, яркой водой.
— Да, мой мальчик, вон там, за туманом, — Манхэттен.
— А что это такое, сэр?
— Это Нью-Йорк. Нью-Йорк расположен на острове Манхэттен.
— Неужели на острове?
— Вот так мальчик! Он не знает, что его родной город расположен на острове.
Золотые зубы длинноусого господина сверкают, когда он смеется, широко открывая рот. Джимми расхаживает по палубе, щелкая каблуками; внутри него все бурлит. Нью-Йорк расположен на острове!
— Вы, кажется, очень рады, что приехали домой, милый мальчик? — спрашивает дама.
— О да, мне хочется упасть и целовать землю.
— Какое прекрасное, патриотическое чувство! Я так рада слышать это.
Джимми весь горит. «Целовать землю, целовать землю!» — звенит у него в голове. Кругами по палубе…
— Вот то, с желтым флагом, — карантинное судно. — Толстый еврей с перстнями на пальцах разговаривает с длинноусым господином. — Мы опять двигаемся… Быстро, правда?
— Будем как раз к завтраку, к американскому завтраку, к славному домашнему завтраку.
Мама идет по палубе. Ее коричневая вуаль развевается.
— Вот твое пальто, Джимми, понеси его.
— Мамочка, можно мне взять флаг?
— Какой флаг?
— Шелковый американский флаг.
— Нет, дорогой. Все убрано.
— Ну пожалуйста, мне так хочется взять флаг. Ведь сегодня четвертое июля. И вообще все…
— Не приставай, Джимми. Мама говорит «нет» — значит нет.
Колючие слезы. Он глотает их и смотрит матери прямо в глаза.
— Джимми, флаг запакован и мама очень устала — она достаточно возилась с чемоданами.
— У Билли Джойса есть флаг.
— Смотри, дорогой, ты все прозеваешь. Вот Статуя Свободы.
Высокая зеленая женщина в длинной рубашке стоит на острове, подняв руку.
— Что у нее в руке?
— Факел, дорогой мой. Свобода светит миру… А с другой стороны — Говернор-айленд, там, где деревья. А вон там — Бруклинский мост… Чудный вид! А это — доки. А это — Бэттери… И мачты кораблей, и шпиль Троицы,73 и Пулитцер-билдинг…74
Вопли пароходных гудков, свистки, красные пестрые паромы, ныряя как утки, пенят воду. Буксир содрогаясь тащит баржу с целым составом вагонов и выпускает похожие на вату клубы дыма, все одинаковой величины. Руки у Джимми холодные, и он все время
