А в фултонской речи Черчилль также призвал не повторять ошибок 30-х годов и последовательно отстаивать ценности свободы, демократии и “христианской цивилизации” против тоталитаризма, для чего необходимо обеспечить тесное единение и сплочение англосаксонских наций. Ответ СССР последует через неделю: Сталин в интервью “Правде” поставит Черчилля в один ряд с Гитлером, заявив, что в своей речи тот призвал Запад к войне с СССР.
Холодная война не выльется в боевые действия (если не считать нескольких локальных конфликтов) и сведется к “наращиванию гонки вооружений” и информационной войне (этот термин, правда, тогда не употребляли). Советская пропаганда объявит США главным империалистом, поливая их грязью и высмеивая в многочисленных статьях и фельетонах. Запад ответит тем же.
“Низкопоклонство перед западом”
Совсем скоро, в 1947 году, – в соответствии с “новой внешней политикой” – в СССР была объявлена кампания по “борьбе с низкопоклонством перед Западом”. Да, первые советские стиляги появились в начале “холодной войны” и в разгар кампании по борьбе с “безродными космополитами”. Но в этом нет противоречия или парадокса. Все объясняется тупостью государственной идеологии, которая не давала парням и девушкам получать то, что они хотели, и они находили это в западном, “враждебном” мире.
Началом кампании по борьбе с космополитами считается принятое в августе 1946 года постановление ЦК КПСС о журналах “Звезда” и “Ленинград”, в котором обличались “произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада”.
Через год кампания против “низкопоклонства” стала массивной и повсеместной, а поводом для нее стало совместное исследование советских и американских ученых в области препаратов против рака. Санкционированное поначалу советскими властями исследование закончилось тем, что командированный в США ученый Парин, который по указанию заместителя министра здравоохранения передал американским ученым текст исследования и ампулы с открытым советскими учеными препаратом, был по возвращении арестован и осужден на 25 лет за “измену Родине”. Летом 1947-го член Политбюро ЦК КПСС Андрей Жданов составил закрытое письмо, посвященное “низкопоклонству и раболепию” интеллигенции перед “буржуазной культурой Запада” и важности “воспитания советской интеллигенции в духе советского патриотизма, преданности интересам Советского государства”.
В рамках “борьбы с космополитизмом” всячески подчеркивалось превосходство “прогрессивного” советского искусства над “буржуазным”, “упадническим” и “загнивающим”. Первый заместитель начальника Управления пропаганды и агитации Дмитрий Шепилов писал в своих статьях, что “теперь не может идти речь ни о какой цивилизации без русского языка, без науки и культуры народов Советской страны. За ними приоритет”. Он же утверждал, что “капиталистический мир уже давно миновал свой зенит и судорожно катится вниз, в то время как страна социализма, полная мощи и творческих сил, круто идет по восходящей”, советский строй “в сто крат выше и лучше любого буржуазного строя”, а “странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия”.
А в январе 1948 года в обиход вошло понятие “безродный космополит”, прозвучавшее в выступлении Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС. Жданов заявил: “Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять свое лицо, стать безродным космополитом”.
Начиная с этого времени и практически до хрущевской “оттепели” все западное искусство, не вписывающееся в каноны “социалистического реализма”, объявлялось вражеским.
28 января 1949 года в “Правде” вышла редакционная статья под названием “Об одной антипатриотической группе театральных критиков”. В ней ряд критиков были названы “последышами буржуазного эстетства”, которые “утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее движение вперед. Им чуждо чувство национальной советской гордости”. Главное обвинение против них в том, что они “пытаются дискредитировать передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства”. Критиков обвиняли и в борьбе “против стремления изобразить цельный, всепобеждающий характер советского человека”.
Тогда же ЦК КПСС рекомендовал редакторам газет обратить “особое внимание” на установочную статью. Те мгновенно откликнулись, и началась волна аналогичных публикаций. Следовали обвинения в создании “литературного подполья”, имеющего “организационные связи”, в “идеологических диверсиях”, в ненависти к советскому народу и в оскорбительном отношении к русскому человеку. Литературно-художественная “общественность” Москвы и Ленинграда проводила собрания, на которых “обсуждалась” статья, осуждались “разоблаченные” в ней “космополиты”, причем список последних расширялся.
Вот несколько названий статей, разоблачающих “космополитов” в разных сферах литературы, искусства и общественной жизни: “Против космополитизма и формализма в поэзии” (Н. Грибачев, 16 февраля, “Правда”), “Безродные космополиты в Гиттисе” (“Вечерняя Москва”, 18 февраля), “Буржуазные космополиты в музыкальной критике” (Т. Хренников, “Культура и жизнь”, 20 февраля), “До конца разоблачить космополитов-антипатриотов” (на собрании московских драматургов и критиков) (“Правда”, 26 и 27 февраля), “Разгромить буржуазный космополитизм в киноискусстве” (И.Большаков, “Правда”, 3 марта) и т. д. А через месяц с небольшим в “Крокодиле” появился первый фельетон, “разоблачающий” стиляг.
Советское пуританство
В такой внешней и внутренней политической обстановке появились первые стиляги. Но кроме этого стоит обратить внимание еще и на бытовую ситуацию. Советское общество конца сороковых – начала пятидесятых было достаточно пуританским, в отношениях между полами никакой “свободы” не приветствовалось, а та модель отношений, которую пытались сформировать, соответствовала, разве что, девятнадцатому веку. Максимум того, что “разрешалось” парню и девушке, это пройтись под руку. Естественно, все это было чистым ханжеством: “внебрачных половых связей” хватало, но общество притворялось, что их нет, прикрываясь абракадаброй вроде “семья – ячейка социалистического общества”.
Советские школы были раздельными – отдельно мужские, отдельно женские (продолжалось это до 1954/55 учебного года). “Вечера дружбы”, организованные для того, чтобы хоть как-то научить питомцев раздельных школ общению с противоположным полом, были скучной формальностью из-за стремления учителей и школьного начальства все контролировать. Музыкант Алексей Козлов в своих воспоминаниях назвал их “странной смесью концлагеря с первым балом Наташи Ростовой”. Естественно, контролировались и танцы: обычные бальные танцевать было можно, а вот фокстрот или танго “не рекомендовались”. И если уж соответствующую мелодию ставили, то все попытки делать “сомнительные” движения – тогда это назвалось “танцевать стилем” – категорически пресекались.
Большинство молодых людей такое положение вполне устраивало: одеваться в то, что предлагают магазины, слушать музыку, которую “разрешается”, ходить на комсомольские собрания и ждать, когда в стране наступит коммунизм. На то оно и большинство. Зато самым “продвинутым” парням и девушкам конца сороковых – начала пятидесятых все это опостылело, и они стремились к “свободе”. Стиляжный образ жизни такую свободу обещал.
Они были первыми
Первыми стилягами в конце сороковых годов были в основном дети из “хороших” семей, “золотая молодежь”: их родители были высокопоставленными военными, коммунистическими функционерами, профессорами, дипломатами, а сами они учились в лучших вузах страны. Благодаря своему привилегированному положению они имели доступ к западной одежде, журналам и пластинкам. Живя с родителями в отдельных квартирах – когда бóльшая часть населения Москвы ютилась в коммуналках и бараках, – они могли себе позволить устраивать вечеринки с алкоголем, танцами под патефон и “чувихами”. У кого-то был доступ и к родительскому автомобилю – тоже большая редкость по тем временам. Наверняка они понимали фальшь коммунистической системы, но интересовали их прежде всего не политика, а развлечения и западный стиль жизни, к которому они стремились.
