еще сохранял суровость, пусть сейчас она была скорее проявлением актерского мастерства, чем зеркалом эмоций. — Ни-ко-гда не смей говорить со мной так, как нынче. Я государь-император и твой сын. Нагаев не обижу, но сильно приближать не стану. Окольничим был Михаил Федорович? Пусть так и будет, но без того, кабы влезать ко мне со своими советами, пока работать не станет так, как мне то нужно.
— А я? — спросила уже отрешенно Марфа, все-таки не на много его хватило.
— А ты помолись с Ксенией, так заведено по обычаю? — я улыбнулся, но сделал это зря, женщина вновь закипела, шипя, словно змея.
— Курва Марья, мамка ее, убила сыночка мого, али то сам Годун сделал. Не могу я… — вызверилась Марфа.
— А ты смирись, мама, поживи, радуясь за меня, Ксению, за мир в сердце. Кланяться стану, — сказал я, ловя на себе удивленный взгляд.
Марфа смотрела на меня, потом отводила взгляд, снова смотрела.
— Вот так я и желала, кабы сынок мой всех… и братов моих и, прости Господи, отца, всех, гнал, кабы государем был Грозным, как папка егойный, даже лепей за него… — Марфа смахнула слезу, но собралась и высказала свои условия. — Жить буду в Новодевичьем монастыре, нельзя мне в мир возвращаться. Токмо, кабы там был и мой двор, кого сама надумаю.
— Сколько? — коротко спросил я, причем вопрос заключался и в том, сколько денег и сколько человек должно быть при дворе.
— Игуменью пришлю к приказчику твому. Луке? Этот у тебя дьяком? А баб мне с дюжину приставь, — было видно, что решение ей дается, пусть нелегко, но она довольна, возможно, рассмотрела во мне решительность и намерения идти до конца, ее конца. Может и первоначально хотела именно этого, а все остальное — спектакль.
— Ксения? — очередной мой вопрос и Марфа махнула рукой.
— Любить не стану, обряд исполню! — сказала женщина и собралась уходить.
Останавливать ее я не стал. Вымотался за разговор. А еще пленных ляхов слушать, да тестя лицезреть. Так что Марфа ушла, я выпил кваса, переоделся в золотом шитый кафтан, и пошел к панству.
Когда я входит в тронный зал, как я назвал палаты с большим троном и постаментом, мог почувствовал, как наэлектризовался воздух. Мог, но не почувствовал, устал за сегодня. И мне было положительно, в значении кое что положить, на эти гневные взгляды великовельможных панов.
— Ну, панство, от чего не приветствуете? — несколько отрешенным тоном, спросил я.
— Моя дочь? Ты отомстил за нее? — не приветствуя, не обозначая мой статус, спрашивал Ежи Юрий Мнишек.
Этот деятель, один из основоположников русской смуты, любитель половить жирную рыбку в мутной воде, был несколько похож на те изображения, что я некогда видел в будущем. Впрочем он обладал незаурядной, самой, что ни на есть, среднестатистической внешностью, выделить которую можно только, и исключительно, одеждой. Есть люди, как, вон стоит, нахмурившись, Острожский, которого одень и во рваные тканины, а он все равно будет излучать гонор и великовельможность. Мнишек не такой.
— Я не успел. Но ты знаешь, что я любил ее, — спокойно ответил я, хотя на этих словах мог бы и слезу смахнуть.
— И от того ты Ксению Годунову берешь и ее чадо признаешь? — вообще без намека на иностранное происхождение в речи, говорил Константин Вишневецкий.
А мне говорили, что этот литовский магнат общался только на польском языке. Вот оно! Еще живет та русскость в магнате, он еще и православный. Сын, правда, крещен в католицизм, но этот еще не предал веру… хотя, предал, раз сына крестил латинским обрядом.
— А что, князь, подождать мне, кабы подросла Марианна, дочь твоя? Отдашь мне? — сказал я и увидел, как дергается, но на последних волевых усилиях, сдерживается Вишневецкий.
Быстро показываю жестом своей охране, чтобы не вмешивались.
— А то и сейчас давай! Сколько ей? Семь лет есть, али еще шесть? — продолжаю я провоцировать малоросского князя.
Неожиданно для меня в бой ринулся не только Вишневецкий, но и Мнишек. Это же, получается, своим самозваным поганым ртом, я посмел упоминать про его внучку⁈ Марианна дочь Вишневецкого и Урсулы, второй дочери Ежи Мнишека.
Прямым ударом ногой встречаю Мнишека, смещаюсь в сторону и несильно бью тыльной стороной ладони по кадыку Вишневецкого. Добавляю Мнишеку в печень.
— Холоп! — прохрипел бывший мой тесть.
— За оскорбление российского государя-императора всех посадить на кол! — повелеваю я и быстро ухожу.
— Ваше Величество! Простите! — опять же на русском языке кричит… вроде бы пан Малогосский.
— Кто прощения попросит, да заплатит, чем скажу за обиду мне, то буде моя императорская милость, — не поворачиваясь панству, сказал я, и ретировался.
Все, на сегодня я выжатый лимон. Вечером только на лошади потренируюсь с полчаса, и все, спать. А сейчас царь трапезничать желает. Щучьи головы, фаршированные чесноком, почки заячьи, икра черная, красная… это было в известном кинофильме, а я вкушал вареную курицу с гречкой, да с огурцами свежими.
И нету тут обязательной обжираловки. Нормальное, я бы сказал, скудненькое питание, не разнообразное. Ни тебе спаржи или артишоков, ни тазиков с оливье. Да я чай пью и чуть ли не плачу, настолько он дорого стоит. Уже пару новых мушкетов чаями напил. Но без кофе, так и чаек пойдет, он еще немного дешевле обходится.
Где шляется этот Мюррей, чтобы заказать кофе? Мне сообщили, что английский посол прибыл в Архангельск, пока сидит у поморов, видимо, не хочет под горячую руку русской междоусобицы попасть, да сериал просматривает, под названием «игра русских престолов». Облом англичанину, второго сезона у сериала не будет!
Глава 4
Глава 4
Черкаск
19 августа 1606 года
На площади, некоторыми казаками именуемой «майданом», у деревянной, но добротной, большой церкви, были расставлены скамьи. Сидели многие, но на земле, скамьи предназначались лишь для пожилых казаков, которых не было много, так как жизнь казака опасна и мало кого Господь так бережет, что дает дожить до преклонных седин. Да и время буйное, опасное, так что старость пуще прежнего уважали, старость охраняли, старости кланялись.
За старшими казаками сидели, уже на земле, или принесенной соломе, иные казаки, но обязательно женатые. Как ни странно, но и таких было не так, чтобы много, ибо найти жонку казаку не так легко. Русскую бабу
