class="empty-line"/>
-- Никогда не пробовала.
-- Э, да вы дремучий человек, Антонина Романовна, -- рассмеялся хозяин. – Давайте мальчика, не то сейчас от слабости свалитесь и ребенка угробите. Отобедаете, отдохнете, а завтра я вас отведу, куда скажете.
-- Завтра?
-- А вы что, боитесь провести со мной ночь под одной крышей? Не беспокойтесь, я к насильственным ласкам не привык. И на старости лет своим привычкам изменять не собираюсь.
-- Вам еще надо дожить до старости, -- смущенно буркнула она, передавая в сильные руки сынишку.
Глядя на раскрасневшегося от удовольствия сына, Тоня с трудом верила, что Олег Антонович кормил мальчика одним козьим сыром и отпаивал молоком. Молочные продукты Илюшка с семи месяцев на дух не переносил, предпочитая им вареную курицу или мясо. В крайнем случае, с боем удавалось затолкать ему в рот манную или рисовую кашу на молоке, но не больше трех ложек, на четвертой он устраивал забастовку. Мог держать за щекой последнюю ложку по два часа, не проглатывая и не выплевывая, за что получил прозвище «хомячок».
-- А у вас дети есть? – спросила Тонечка.
-- Не знаю.
-- Как это?
-- Так, -- Боровик равнодушно пожал плечами. – Когда-то давно у меня была любовь, не сложилось. А с женой мы расстались. Если она рассказывала обо мне сыну, и он помнит отца, значит, есть. Если нет, что ж, на нет, как говорится, и суда нет.
-- Понятно, -- соврала Тоня.
Антонина ничего не понимала в этом человеке. Куда ей играть с ним в отгадки! Они беседуют почти четыре часа, но кроме того, что Боровик москвич (и тут она попала в точку), больше ничегошеньки не прояснилось. Напротив, все только больше запуталось. Сначала заявил, что по профессии экономист, затем обмолвился, что занимался пошивом джинсовых курток. Утверждал, что жил в центре Москвы, на Арбате, после проговорился, что работал с армянами в Краснодаре. Намекал на большие связи и деньги, а сам поселился в таежной избе, где из удобств один рукомойник да самодельный туалет за домом. Об одежде и говорить не приходится: похоже, этот комбинезон прошел все войны на свете. Поведение и речь выдавали в Боровике человека интеллигентного, однако на руке красовалась блатная наколка. Он родился в семье потомственных врачей, его прапрадед даже служил лейб-медиком при Николае Первом. Из-за категорического отказа продолжить медицинскую династию Олег Антонович крупно поссорился с родителями, посчитавшими, что сын оказался предателем и эгоистом.
-- Я, вообще, по жизни – изгой. Если все идут вправо, непременно пошагаю влево, когда кругом молчат, раскрываю рот, и ни в одну общественную организацию меня никаким калачом не заманишь.
-- Почему так?
-- С детства ненавижу выражение «будь, как все». Не был ни октябренком, ни пионером, ни комсомольцем, а от партийных сходок меня мутит до блевотины, извините за грубое слово.
-- Как же вы жили? И в институте учились?
-- Чтобы учиться, сударыня, нужны мозги, а не умение маршировать по команде затылок в затылок.
-- Если все идут в правильном направлении, можно и помаршировать.
Боровик с жалостью посмотрел на гостью.
-- Давайте спать, Тоня. Это разговор долгий, не для нежных ушек, -- он поднялся из-за стола. – Пойду, взгляну на небо. Интересно, какую погоду оно нам завтра выдаст. А вы устраивайтесь. И возьмите мое одеяло, под утро в избе прохладно. Я привык, а вам с мальчиком мерзнуть ни к чему. Доброй ночи!
-- Спокойной ночи, -- пробормотала гостья.
Ночью у Илюшки начался жар. Сын тяжело дышал, стонал по-взрослому и по-детски плакал – обиженно, беспомощно, беззащитно. Она носила его на руках, Олег Антонович заваривал из трав чаи и вливал по ложке ребенку в рот, они меняли компрессы – жар не спадал.
-- Проклятье! – ругался в полголоса Боровик. -- Если б знал, что когда-нибудь от меня будет зависеть здоровье ребенка, послал бы к черту свою экономику и послушался родителей, занялся медициной.
-- Не говорите ерунду, -- возражала Тоня, сдерживая слезы. – Здоровье детей зависит прежде всего от родителей, а не чужих людей.
-- Мы все друг другу чужие, пока судьба не вмешается. А вмешается, так повяжет – никакой силе этот узел не развязать. Дайте Илью, я поношу. А вы отдохните, вам силы еще пригодятся. Кстати, куда я должен был вас проводить? Где вы живете?
-- В военном городке. Там летный полк, сами же говорили, что знаете.
Олег Антонович удивленно присвистнул.
-- Да вы, сударыня, способны дать фору любому стайеру! Километров десять прошли, если не больше. В городе прогуляться с молодым человеком десяток верст – пустяк, милое дело. Но по тайге преодолеть такое расстояние сможет далеко не каждый мужик, не то, что молодая хрупкая женщина.
…С утра задождило. Стало ясно, что с больным ребенком выдвигаться в такую погоду из дома никак невозможно. Однако Тоня, уверенная, что сына непременно следует показать врачу, долго не соглашалась с Боровиком, предложившим остаться.
-- Илюшку обязательно должен осмотреть доктор! Вдруг у него что-то серьезное? А у нас даже градусника нет, я уж не говорю о лекарствах.
-- Да вы поймите, вам сейчас нельзя нос выставлять за порог, не то, что идти по тайге. Даже если дождь утихнет, где гарантия, что снова не польет? Здесь ливни за полдня не проходят, если зарядит – клади все три, а то и больше. Через месяц медведи разбредутся по берлогам на зимнюю спячку, а вы хотите, чтобы дождик, как в июле, покапал для свежести и перестал? Это вам, сударыня, не кубанские степи. Тайга легкомыслия не прощает, к ней с уважением надо относиться.
-- Я хочу, чтобы мой сын быстрее выздоровел, вот и все. А тут его лечить некому.
-- Да мы-то на что, Антонина Романовна? У меня недалеко пасека, мед диких пчел очень полезен, от любой хвори излечит, тем более, детской. А Офелия? У нее не молоко – дар Божий! Ни одно лекарство с ним не сравнится. Доверьтесь себе и мне, хорошая вы моя, вместе мы быстро поднимем вашего малыша.
«Быстро» растянулось на три недели, которые стали для Тони открытием и многое заставили воспринимать иначе, чем прежде. Например, что чужой человек может быть порой ближе родного,
