ребенку, осторожно потрогал детский лоб, поправил одеяло, вернулся к столу. – Все нормально, приснилось что-то. Так вот, Тонечка, мое нынешнее состояние мне здорово нравится, мало того, я хотел бы его продлить, и в этом – ваша заслуга. Ваша, -- повторил он, -- и вашего сына, которого я никак не могу считать для себя чужим. У меня за плечами полтинник, одиночество и пустота, -- Олег Антонович с усмешкой обвел глазами избу, как будто потемневшие от старости бревна знали о хозяине такое, о чем гостья даже подозревать не могла. – Не знаю, сколько мне еще отмерено Богом, но не хочу больше быть одиночкой.
-- Разве нельзя вернуться в Москву? Вы говорили, у вас есть жена, сын. Я уверена, они любят и ждут вас.
-- Ждать, дорогая сударыня, можно только неприятности, -- с усмешкой просветил Боровик. – Вот такое ожидание, как правило, оправдывается, остальное – химера, пустые слова. Человек вправе ожидать лишь от себя определенных чувств или действий, другие в этом деле – плохие помощники, -- Олег Антонович сегодня был не в ладах с логикой. Утверждал, что устал от одиночества, а людям не верил, даже самым близким, говорил о гармонии и любви, но относился к этому пренебрежительно и явно на что-то намекал. – Вы, наверное, ждете от меня объяснений, к чему я веду? – улыбнулся он, словно угадал чужие мысли.
-- Нет, -- смутилась «психолог», -- вы ничего не обязаны мне объяснять.
Потомок врачей хитро прищурился и с удовольствием поставил диагноз.
-- Хроническое непритворство! Вы, сударыня, больны аллергией на ложь: когда пытаетесь врать, у вас на щеках вспыхивают красные пятна. Правильно сделали, что сцене предпочли замужество: неумение притворяться унижает актрису, но возвышает жену. Шучу, -- поспешил добавить он, заметив, какой пунцовой стала «аллергик». – А если без шуток, у меня к вам серьезное предложение, Тоня, можете рассматривать его как просьбу. Сейчас во многом от вас зависит: оставаться мне здесь или вернуться в Москву.
-- Не понимаю, Олег Антонович.
-- Потому что по обыкновению спешите, Антонина Романовна. Кстати, вот вам бесплатный совет: никогда не забегайте в разговоре вперед, дайте собеседнику высказаться. Пара минут терпения может дать иногда потрясающий результат, -- неожиданно он поднялся с табуретки, подошел к топчану, наклонился, прислушался к дыханию спящего Илюши, довольно кивнул и вернулся к столу, за которым коротал с гостьей предпоследний вечер. – Я довольно состоятельный человек, Тонечка. Кроме того, у меня есть еще силы, умение и возможности приумножить свое состояние. Не хвалясь, скажу, что таких, как я, в нашей стране не много, хватит пальцев одной руки, чтобы перечесть. О партийных начальниках говорить, конечно, не будем, боюсь, меня может стошнить, а у нас в избе чистота и порядок, -- ухмыльнулся он. --. Нет, речь идет о нормальных людях, способных умом и горбом заработать свой капитал. Я заработал. Но потом, в какой-то момент стало скучно вкалывать на одного себя. К тому же, возникли определенные сложности, которые вынудили оказаться в этой глуши, надеюсь, скоро они исчезнут. И тогда я обязан буду решить: как быть дальше? Уехать, чтобы продолжить начатое, или остаться, чтобы размышлять о достигнутом? – он сделал паузу, словно выжидал, что собеседница опять сунется без приглашения со своим замечанием. Однако Тоня крепко зарубила себе на носу недавний совет, молчала. – Умница, -- одобрил «советчик» ее поведение и продолжил. – А для принятия любого из этих решений необходимо знать, что у меня в пассиве: пустота или заполненность. Заполненность чем угодно: надеждой, любовью, допускаю даже корысть. Главное, чтобы мне в спину дышал не чужой человек, а свой, преданный и благодарный. Понятно?
-- Нет, -- честно призналась она.
-- Когда вы вдвоем заявились в мой дом, не могу сказать, что это стало приятным сюрпризом. За десять лет я отвык от людей и привыкать заново не собирался. Если мне от них было что-нибудь нужно, я шел в таежный поселок отовариться необходимым: инструментом, мукой, женщиной, а после возвращался к себе, в тишину и покой. Вы внесли в мою жизнь беспокойство, которое поначалу весьма раздражало. Затем заболел Илья… И тут во мне что-то щелкнуло, что-то случилось. Я прижимал к себе его горячее тельце, а душа кричала от радости: вот оно, твое искупление. Перед судьбой, перед людьми, которых я когда-то предал и которые предавали меня. Скажете, кощунство? Согласен. Но в тот момент с моей души будто короста исчезла. Я понял: если хочешь жить – спаси другого, тебе зачтется. Словом, делом, простым участием – всем зачтется… Правда, потом я уже ни о чем не думал, просто вытягивал из беды твоего ребенка. Ведь любая болезнь – беда, согласна?
-- Да.
-- Ничего что я тыкаю?
-- Ничего, вы же намного старше.
-- Я начинаю сомневаться, что искренность – это достоинство. Шучу, -- Олег Антонович задумчиво уставился на собеседницу, точно что-то важное решал для себя, затем вдруг спросил. – Сын крещеный?
-- Нет.
-- Почему?
-- Не приходило никому в голову.
-- А мне пришло, -- и замолчал. Тоня тоже молчала, следуя мудрому чужому совету. -- Для меня Илья перестал быть чужим, -- с улыбкой вдруг признался Боровик. – На родство я, безусловно, претендовать не могу – смешно, но одного отца для такого мальчика маловато. Что скажешь?
-- Я не совсем понимаю вас, извините.
-- Предлагаю себя в крестные.
-- Зачем вам это, Олег Антонович? – опешила она.
-- Нужно, -- этот человек был, действительно, непонятным, его непредсказуемость удивляла, сбивала с толку. – Если вас что-нибудь смущает, -- перешел он снова на «вы», -- или я кажусь недостойным, скажите прямо, не бойтесь обидеть. Но клянусь Богом: вы не пожалеете, если примете мое предложение. В жизни, Тонечка, ничего не совершается просто так, все взаимосвязано и предопределено. Кто знает, может быть, именно за этим послала судьба вас в мою избушку, -- в его глазах горел странный, почти мистический огонек, пламя свечи отбрасывало на стены таинственные тени, в печке пылали дрова – в этом всеобщем горении было что-то загадочное, подталкивающее к необъяснимым поступкам.
-- А где мы найдем священника?
На рассвете Олег Антонович отправился за знакомым протоиереем, сосланным в эти места лет двадцать назад за антисоветские проповеди.
Крестили в
