Алиса… Сергеевна? — уточняет, глядя в планшет.
Я киваю. Молча.
— Скажите, когда вы в последний раз видели ребёнка?
— Утром, перед тем как уехать… — Голос чужой. Сухой. Как будто из динамика. — Потом Нина Семёновна с ним осталась.
Записывает. Спокойно. Сухо.
— Нам нужна будет фотография вашего сына.
— Конечно.
Оглядываюсь ищу Варю, у нее моя сумочка. Замечаю ее неподалеку, она разговаривает с кем то по телефону. Встречается со мной взглядом и сразу заканчивает разговор. Подходит ко мне. Я молча беру у нее сумочку, и достаю фото с последнего детского утренника. Мне вчера воспитательница его отдала, и оно до сих пор у меня. Полицейский рассматривает его внимательно, затем молча кладет его в папку.
— Сейчас прочёсывают район. Камеры с магазинов и подъездов уже запрашиваются. Мы подключим ГИБДД, вдруг ребёнка увезли на машине. Опрашиваем жильцов, проверяем всех, кто сидел во дворе. Вам лучше остаться дома. На всякий случай. Если поступит звонок или сообщение нам важно, чтобы вы были на связи.
— Хорошо, останусь дома. Всё, что нужно.
Он кивает. Поворачивается к коллеге. И уже меня нет для него, просто следующая потерянная мама на его длинной, бесконечной ленте службы. Поворачиваюсь к Варе, она без слов берёт меня под руку, и мы идём к подъезду. Дверь лифта хлопает глухо. Кнопка «пятый» светится красным глазком. Варя дышит часто. Я вообще не уверена, что дышу. Квартира встречает тишиной. Чужой. Холодной. Брошенные игрушки, тапки, запах молока и яблок. Но всё застыло. Прохожу в комнату Тёмы. Руки опускаются. Падаю на край кровати, будто в ноги стреляли. Плед с машинками сминается под ладонью. Мелкий, синий, с расплывшимися в стирке колёсиками. Тёма всегда прятал под него конфеты, думал, я не замечаю. Cмотрю на подушку. Она смята, он ещё утром здесь спал. Волосы торчали в разные стороны, губы приоткрыты, ресницы длиннющие. Он так смешно улыбался… Ему снился котёнок. Он проснулся и сказал: «Мама, ему надо имя и ему нужен друг, он же будет один, пока я в садике».
В горле встаёт ком. Сначала тихий, тёплый, горький. Но с каждой секундой он распухает, расползается по груди, царапает рёбра изнутри. Не могу глотнуть. Не могу выдохнуть. Медведь в углу смотрит на меня пустыми глазами. Мы с Тёмой выбрали его вместе, когда ему было три. Он сам нес в руках, уронил, затем поднял, обнял и сказал: «Он мой. Всё равно, ну что что грязный теперь».
Прижимаю плед к лицу и наконец не выдерживаю. Рыдание вырывается наружу с таким звуком, будто ломается что-то внутри. Хриплый, рваный крик. Без слов. Только боль. Чистая, серая, как сажа.
— Боже, Тёмочка… где ты… — шепчу я, и лицо заливает горячее, солёное. Слёзы бегут, как из крана. Я трясусь вся. Сердце, кажется, забывает, как стучать.
Я сильная. Боевая. Привыкла держать всё сама. Привыкла вытаскивать себя из любых ям. Но сейчас — нет. Сейчас я просто мама. Мама, у которой украли ребёнка.
— Он боится… — всхлипываю, глядя на подушку. — Он всегда боится темноты… Ему холодно… Ему плохо… А я… а я ничего не знаю… ничего…
Вжимаюсь в плед, как будто смогу найти в нём остатки тепла. Как будто он может согреть. Как будто это хоть что-то вернёт.
Время тянется ужасно долго. Я не могу стоять на месте. Прошагала квартиру вдоль и поперек. Генка приезжает к нам ближе к полуночи. Варя все время ходит за мной, то водичку, то таблетки сует, то хочет рану посмотреть. Понимаю что она права, но с трудом сдерживаю себя чтобы ей не нагрубить. Прошу друзей уехать и отдохнуть, потому что в любом случае сейчас они ничего не могут сделать. Они ни в какую не соглашаются. Ближе к рассвету оба вырубаются в гостиной.
Все это время я не могла думать ни о чём, кроме того, где мой сын. Тысячи вариантов прокрутила в голове, как плёнку на перемотке, и все неизменно заканчивались одним — Ветров. Не вижу другого выхода: я просто обязана спросить с него. Сомнений нет, он всё узнал о сыне и забрал его у меня, пока я была в больнице. И адвокатишку своего подослал, чтобы выведать всё до последней мелочи.
Двигаюсь к выходу так тихо, будто иду по минному полю. Каждый скрип половиц, каждый вдох предательский. Я украдкой оглядываюсь на гостиную, где спят Варя с мужем, прижавшись друг к другу на диване. Если они проснутся, то не выпустят. Будут уговаривать ждать звонка, как велела полиция. Но я не собираюсь сидеть и ждать, когда сердце разрывается от ужаса и неизвестности.
У подъезда встречаю блеклый, почти прозрачный рассвет. Воздух холодный не смотря на середину лета. Черт, я даже не заметила, когда наступило утро. Усталости нет, даже намёка. В голове только одно: мой сын. Каждая мысль о нём словно удар током. Боль в плече простреливает время от времени, заставляя ненадолго вспомнить о вчерашнем кошмаре на конференции. Но эта боль ничто в сравнении с тем, что сердце ноет от неизвестности.
Толком не знаю, куда ехать. Повезло, что на работе девчонки сплетничали о «красавчике-спонсоре» и его новом жилье. Говорили, Ветров снял загородный домище, огромный, как музей, самый дорогой в округе. Я повторяю таксисту всё, что помню, и чудом он понимает, куда меня везти. Повезло, что попала с первого раза, иначе пришлось бы колесить от особняка к особняку, выискивая его.
Такси мягко подкатывает к воротам, и у меня внутри всё обрывается. Ворота высоченные, кованые, тёмные, словно стены крепости. На узорах металла застыли завитки, похожие на паутину, тяжёлую, холодную, в которой запутается любой, кто рискнёт пройти. Дом за воротами почти не видно, лишь силуэт крыши и строгие линии фасада.
Таксист косится на меня в зеркало, будто хочет спросить, уверена ли я в этом, но молчит. В горле пересохло, пальцы дрожат, когда я достаю деньги. Расплачиваюсь и выхожу. Сразу же навстречу выходят два амбала. Черные пиджаки, такие же тёмные лица. Стоят, будто вросли в землю, и смотрят сверху вниз, как на букашку, решившую посягнуть на чужое логово.
Я не даю себе времени испугаться. Голос звучит жёстче, чем я ожидала:
— Доложите Ветрову, что пришла Алиса Корнилова.
Один из них чуть кривит губы в ухмылке. Неторопливо достаёт телефон, набирает номер. Всё это время продолжает сверлить меня насмешливым взглядом, словно проверяет, дрогну я или нет. Но когда на том конце отвечают,
